Говорит он – а наши уже рубить язычников кончили, только тут на них налетели Теофельсовы ребята – десятеро на одного, и не в нашу пользу.

Вдруг расступилась пыль – вижу, на Дитриха и пятерых его комитов Теофельс прет с ближними, говорит что-то, мечом поигрывая.

И слышу – не ушами, сердцем, крик фон Альтберга: «Забияка! Ты, Иуда!..»

– Ну, пошли отсюда, – говорит как ни в чем не бывало Пак. – Славная вышла забава.

– Бес… – тихо шепчу. – Проклятый бес.

Хватаю цверга за шею, башкой о дерево – хрясь, а сам спрыгиваю с ветки, меч обнажив, – и туда, где Дитрих с друзьями из последних сил держатся.

Трудная была рубка. По сию пору не ведаю, как жив остался.

Только как я к ребятам пробился – почитай, все уже кончено было. Встал над телом друга, живого, хоть и раненого, с мечом. Не знаю, проткнул ли я Теофельса – может, и да, не до того было, чтобы смотреть, кого бьешь, – устоять бы, пока крик сработает.

А кричал я:

– Ра-та-та-та-тоск!

И помогло. Примчалась, разметав конных и пеших, моя вороная, на луке седла у которой сидела белка, приодевшаяся по случаю в латы. Взвалил я тело друга кобыле на спину, сам в седло – и ходу.

Еле ушел.

На лесной поляне остановился. Сгрузил Дитриха на зеленую траву, водой из фляги отпоил. Тот глаза открыл – и спрашивает:

– За что, брат?

– Это, – говорю, – не я. Это другой подлец.

Тот, будто и не слыша:

– Прощаю тебя. Исполнил ты мое желание, хоть и ценой дорогой. Не зря упирался. Никогда бы больше не заставил тебя идти на такое – если б у меня это «больше» было. Только, – говорит, – нету. Всю внутреннюю порезали. Сделай милость, возьми мой фамильный кинжал, доверши дело. И на память добрую оставь, Забияка.

– Стоять, – отвечаю. – Умирающие таких речей не толкают.

Практика показала, что из нас двоих ошибся я. Просьбу в результате выполнил – и кинжал на память забрал. Сердце побилось-побилось – и лопнуло.

Бутылку цверга я потерял при бегстве.