– А я слышал, Тиль злой такой, потому как Лаура от лихоманки год как помирает, а ему вход в Нюрнберг заказан, стража его ждет, вот и бесится, – заметил купеческий приказчик, путешествующий с товаром.

– Спасибо, добрые люди, – говорю. – Эй, корчмарь! Всем выпивки, плачу.

Кинул, не глядя, деньги на стол – и вышел. У меня были два дела в Нюрнберге.

* * *

Каноник Вольфганг Штадт любил плотно покушать – это факт. Нюрнберг – великий город, город церквей, похожих на пряники, и пряников, похожих на церкви, – это тоже факт.

Пряники каноника и сгубили. Миндальные, сладкие, полные аравийского гашиша.

В себя Штадт пришел на мраморном полу. Вокруг было темно.

– Не дергайся, – посоветовал тихий голос. – Для конституции вредно.

Каноник, который очень ценил свою шарообразную конституцию, достойную всяческого уважения, послушно замер.

– Ну вот, – сказал голос. – Я снял повязку с твоих глаз. Теперь ты дождешься, пока зажжется свет. С закрытыми глазами, это ясно?

Каноник закивал, рискуя расшибить башку о холодный пол. Раздалось чирканье кресала. Слабый теплый свет пробился через веки.

– Ползи вперед и извивайся, как червь. Как кающийся грешник, если тебе так понятней. Глаз не открывай. Остановишься, как скажу.

По прошествии некоторого времени голос отметил:

– Хорошо. Извиваться умеем. Теперь задирай башку вверх, будешь повторять, что я говорю, и бить земные поклоны. Можешь, кстати, открыть глаза.

Взгляду каноника открылось до боли знакомое изображение Девы с младенцем – то самое, что висело в его церкви.

– Но богохульство, – набравшись смелости, выдавил он, – не буду.

– О! Слышу речь мужчины. Откуда он здесь взялся? Похвально. Где же он был, когда ты, сволочь, безобразил? Итак, говори и бей поклоны: каюсь я, раб Божий как-тебя-там, и не вздумай так повторить, имя подставь…

– Каюсь, раб Божий Вольфганг…

– В грехе словоблудия, в том, что в чужом глазу соринку вижу, где и нет ее…

– … где и нет ее…