– Что возводил напраслину, клеветал и злословил невинную даму Лауру, злодейски соблазненную на заре ее юности злодеем фон Уйленом и со дня свадьбы хранившую верность супругу. Ну, что замер?

Но удивленный каноник уже повернул башку к алтарной нише, откуда доносился голос.

На возвышении восседал некто лохматый в черном плаще, показавшийся Вольфгангу со страху самим дьяволом, и равнодушно чистил ногти кинжалом.

– Не телись, – сказал я. – Да, это я, Тиль фон Уйлен. Говорить будешь или как?

Каноник задрожал:

– Вы собираетесь осквернить мощи? – Он посмотрел на дарохранительницу рядом со мной.

– Делать мне больше нечего! Разве что помолиться, хотя вряд ли поможет.

– Тогда… – Он с чувством произнес, что велено.

– Валяйся. С утра тебя найдут и развяжут. Доброй ночи. – Я направился к выходу.

– Сын мой! – Каноник набрался смелости.

– Что?

– Вы не такая заблудшая овца, какой хотите казаться. Сегодня вы исправили большую мою ошибку. Благословляю вас. Если это что-то значит.

– Надеюсь, святой отец, – вздохнул я.

– Равно как и я, сыне.

* * *

– Я сразу сказал, мне это не нравится, – насупился старый Готфрид, и по сию пору верный цепной пес и защитник Лауры. – Если бы молодая госпожа не настаивала и я бы не надеялся, что ее здоровье от это улучшится, мы с вами поговорили бы на языке стали, сударь фон Уйлен. И как только она угадала, что вы рядом!

Добрым словом помянув некоего грызуна, коий явно скоро получит медовых орешков, шагнул я вперед. Мост казался запертым меж вздымающихся по обе стороны речушки высоких домов.

Фигурка в накинутом капюшоне – маленькая, беззащитная – стояла у перил.

Встал рядом, отметив болезненную худобу кистей.

– Здравствуй, Тиль, – как-то жалко улыбнулась мне она.