– Здравствуй, – ответил так же беспомощно.

Помолчали.

– Я волновалась. Слушала каждого школяра и трубадура, чтобы узнать о твоих проделках. Много раз мое сердце готово было разбиться – когда тебя сочли сваренным в ведьминском котле в Швабии, когда за тобой гнался маркграф…

– Не важно, – оборвал я, вглядываясь в ее глаза, вспоминая наконец, что такое – чувствовать.

– Ты прав.

– У нас была одна ночь…

– И вновь прав. Только не отпускает, правда?

Усмехнулся. Вышло – горько.

– Не считай меня плохой женой, блудницей, дрянью, – попросила она. – Я люблю мужа. Обожаю детей – у нас с ним мальчик и девочка. Но я люблю и тебя – и это разрывает меня на части, оттого я больна. Врачи разводят руками, но мне известна причина, моя милая, добрая причина.

– Не так уж я и добр.

– Я согласилась на встречу, – продолжила она, почти захлебываясь, – в надежде, что увижу – и разлюблю. Затем ты это и предложил. Не ври.

– Затем, – согласился я.

– Не помогло. Сделай что-нибудь, Тиль. Заставь меня разлюбить тебя.

– Сделаю. Клянусь.

– Возьми. Этот платок я подобрала в твоей комнате в замке. Его носила у сердца все эти годы. Он настолько же мой, что и твой. Пусть будет памятью о твоей Лауре. Мне будет плохо без него… но я хочу, чтобы знак моей любви был у тебя.

Я молча взял плат – почти забытый. Знавший смех, и слезу, и кровь.

Кивнул – и пошел к набережной.

Тут мне делать было нечего.

По дороге я шепнул ветру: «Что нужно, чтобы сковать мастера-цверга?»

Ветер рассмеялся в ответ: «Балда! Немного веры. Чуть истинной любви. Настоящая дружба. И доброта. Где ты возьмешь их, грешник, подлец, фальшивый, как золото цвергов?»