– Витюнь, у меня только крупные в кошельке, по-моему. У папы спроси.

– Что спросить? – поинтересовался Павел Сергеевич, входя на кухню.

– Денег ему надо. На кино, – ответила мама, все-таки решившая оторвать злополучный листок. – Выдашь? Мы вроде обещали…

– Угу, – неизвестно почему отец нахмурился. – Он, кстати, тоже мне кой-чего обещал. Например, рыбок покормить.

– Так я ж кормил! – брякнул Витька, прежде чем подумал. С другой стороны, попробуй проверь через двадцать минут.

Павел Сергеевич нахмурился еще сильнее:

– Так-так. Кормил, значит? – покивал он. – А скажи мне, сын: чем именно? Пятью хлебами? Манной небесной? Святым духом?! – Последние слова отец почти выкрикнул.

– Паш, ты чего разошелся? – удивилась мама.

– Потому что терпеть не могу, когда мне врут в глаза! – отрезал отец. – Да еще так бездарно. Банка для корма пустая со вчерашнего вечера – я лично остатки высыпал. А пакет с запасным – не вскрыт. А Виктор Палыч, понимаешь, кормил!

– Вить… – Мама, тяжело вздохнув, покачала головой. И столько всего было в ее тихом голосе, как и во взгляде отца, что Витька разом почувствовал, будто его голова стала весом с хороший арбуз…

– Ладно, страдалец, – фыркнул Павел Сергеевич пару минут спустя. – Хватит вздыхать и буравить взором пол под ногами. Провалишься еще к Синицыным… Ты вроде гулять собирался?

– Угу, – отозвался Витька.

– Ну так и иди. Только рыбок сперва покорми все-таки…

И когда Витька поплелся снимать кеды – не идти же в комнату в уличной обуви, – вслед ему раздалось:

– А вот в кино, увы, – в другой раз. Чтобы впредь дважды подумал, прежде чем врать…

Как знать: быть может, не случись этой идиотской ситуации с рыбками, и Витька не отправился бы куда глаза глядят и не дошел бы до старой фабрики. Некогда выпускавшая разборные пластмассовые игрушки и потому известная в округе как «штамповка», теперь она стояла закрытая и опечатанная, с вывезенным оборудованием, ожидая то ли перепрофилирования под какое-нибудь складское хозяйство или офис, то ли сноса. И не увидел бы в тени у серого, расписанного сердечками пополам с матом забора, – его.

Кажется, эту модель машины называли «ушастым» «Запорожцем», но Витька не был уверен наверняка. Зато не вызывало сомнений, что автомобиль чудовищно стар. На спущенных до самых бурых от ржавчины ободов шинах, с лобовым стеклом, покрытым густой паутиной трещин, а главное – выкрашенный в ярко-голубой цвет. Выкрашенный явно от руки – неаккуратно, в несколько слоев, отличающихся друг от друга толщиной, с потеками и наплывами.

А на капоте этого чуда советского автопрома и постсоветского дизайна было криво написано черным маркером: «MERSOROZHETS».