Из «Мерсорожца» Лелин подъезд был как на ладони. Витька успел вовремя: буквально через минуту после того, как он хлопнул выкрашенной голубой краской дверцей, к подъезду подрулил…

– Шурик! – выдохнул Витька, не веря своим глазам.

Да, это был он, Шурик Ватутин, – некогда лучший друг, а теперь едва ли не самый ненавистный человек на свете. Хуже Гитлера!

Все еще надеясь в душе, что тут какая-то ошибка, Витька молча наблюдал, как Шурик спешился и позвонил в домофон. Разумеется, на таком расстоянии не было слышно, что он говорил, но через несколько минут подъездная дверь открылась, пропуская Лелю с ее ярко-красным велосипедом. Обменявшись парой слов, они с Шуриком оседлали свои машины и не спеша покатили прочь, а Витька остался сидеть, дурак-дураком, в ржавом, пропахшем пылью и временем автомобиле.

Руки сами собой легли на руль.

На этот раз ни о какой игре, разумеется, речи не шло.

– Вот когда-нибудь… – руль влево! – когда она будет совсем старой… – еще влево! – и дряхлой… – вправо! – она поймет, что ей… – снова влево! – не хватало… – вправо! – всю жизнь… – вправо-влево! – и не чего-то… – вправо-влево! – а меня! – влево-право! – Но будет поздно! – круто влево, и газ до отказа. Все, приехали!

Выбравшись из «Мерсорожца», Витька от души хлопнул дверью.

И что теперь? Идти домой или погулять еще? С одной стороны, домой не хотелось. С другой – делать одному на улице совершенно нечего, а вот наткнуться где-нибудь на Лелю и подлеца Шурика можно запросто. Конечно, случись такое, и он изо всех сил постарается сделать вид, что все о’кей, но приятней-то встреча от этого не станет…

Погруженный в раздумья, Витька сам не заметил, как дошел до Лелиного подъезда и зачем-то уселся на лавочку. С другой стороны, что значит зачем? Вот захотелось, и сел! Что, нельзя?! Это общая лавочка, между прочим!

И вот тогда…

– Привьет! Можно я отдохнуть тут немного тоже?

Витька поднял глаза. Незнакомка, стоящая напротив лавочки, была взрослая, почти как мама, но называть ее даже мысленно «тетей» или просто «женщиной» у Витьки отчего-то язык не поворачивался: только девушкой. Может, потому, что она приветливо и открыто улыбалась, или потому, что была красивой – высокая, стройная, длинноногая, с золотистым ровным загаром и молодежной прической: по-мужски коротко стриженный затылок, а на макушке пряди торчат во все стороны, более темные у корней и осветленные на кончиках. А может, просто потому, что в голосе ее не было тех снисходительно-покровительственных интонаций, с которыми многие взрослые предпочитают разговаривать с детьми. Зато в нем чувствовался сильный иностранный акцент, а в руке девушка держала свернутую гармошкой карту.