Память гамацу – что дырявое решето. Лещинский запомнил из той охоты лишь отдельные, самые яркие эпизоды. Птичника с глазами, подернутыми мутной пленкой смерти. Алую кровь, бьющую из разорванной артерии на шее толстяка в спортивном костюме. Терпкий вкус свежей, трепещущей плоти. Мосластого арсианца, который потерял в схватке с индейцем руку, но продолжал драться уцелевшей. Больше всего запомнился Бакс, деловито осматривающий новую коллекцию голов, сложенных на санях, и птицу Гоксгок, пританцовывающую от нетерпения, но не смеющую приступить к пиршеству без разрешения хозяина.

…Сухой ветер за корпусом взвыл, как раненый зверь, зашипел песчаными струями, скользящими вдоль тусклого зеркала обшивки. Лещинский очнулся от оцепенения, которое служило гамацу сном. Во мраке приборного отсека поблескивали глаза Оксанки, девочка чутко реагировала на малейший шорох. Лещинский прислушался к себе. Голода он не чувствовал, но и полного довольства жизнью не ощущалось. Какое-то странное, сосущее томление завелось в груди. Оно побуждало к действию. Если бы гамацу не утратил способности анализировать свои побуждения, он бы понял, что томление это вызвано телепатическим зовом. Лещинскому вдруг захотелось прибыть в святая святых логова – жилище самого Баксбакуаланксивы.

Не слишком осознавая смысл своих поступков, гамацу поднялся с песчаного ложа, рыкнул на девчонку, забившуюся в дальний угол, схватил палицу и выбрался из отсека. Остатки человеческой сообразительности подсказали ему способ, как запереть отсек, чтобы за время его, Лещинского, отсутствия до маленькой самки не добрались другие гамацу. Запиралась и отпиралась дверь просто – достаточно было повернуть рукоять вниз, но Лещинский обнаружил крохотную защелку, благодаря которой рукоять оставалась неподвижной, как ни налегай. Вот и сейчас гамацу проделал этот нехитрый технический фокус, осознать смысл которого его собратья не могли, и крадучись двинулся вдоль узкого прохода в нижнем ярусе судна.

Когда Лещинский ушел, Оксанка вздохнула с облегчением. Жить в одном закуте со зверем, в которого превратился хороший парень Костя, было мучением, но Оксанка понимала, что этот зверь – ее единственная защита в логове отвратительных людоедов. Оксанку мучил голод. Хотя втайне от Лещинского она откопала в углу отсека какие-то горькие, но мясистые корешки, насытиться ими было невозможно. Иногда Лещинский приносил мясо и жрал его, чавкая и пуская слюни, а недоеденное предлагал ей. Само собой, прикоснуться к человечине, даже если это было и не совсем человеческое мясо, Оксанка не могла.