Я не собирался мстить и поэтому не стал истреблять весь род – я хотел лишь продолжить свой. К полудню старейшины выслали переговорщиков. К закатам я с ними договорился.

Я взял их женщин, тех, которые вступили уже в пору плодородия, но еще не рожали. Я брал их одну за другой, заставляя себя думать, что на месте каждой из них – моя Ту. Потом я ушел на северо-запад. Мороз и траву провел в старой землянке на берегу реки. К равножарью вернулся. К концу жары новые выплятки появились на свет.

* * *

Я часто думаю о них, о великанах со звезд. Выше ли они меня ростом. Умеют ли охотиться, сеять колос-траву и вырезать на дощечках буквы. Мне это неведомо, но кое-что я знаю твердо. Великаны чрезвычайно сильны, они поздно взрослеют и долго живут, а их женщины не выбирают себе мужчин. Пары соединяются потому, что между мужчиной и женщиной возникает нечто, названия чему я не придумал. И тогда наступает с-частье.

Мне пятьдесят четыре кольца. У меня десять сыновей, столько же дочерей, а у них полсотни детей. Скоро на свет появятся дети этих детей, но я, наверное, не доживу.

Мы отстроили то селение, откуда я родом, и живем в нем. Мы – выплятки. Плоть от плоти великанов со звезд, что искали приют на нашей земле. Я верю, что прокрутятся кольца и великаны появятся вновь. Мы ждем их, ведь мы – это они. Их кровь течет в наших жилах.

Наталья Федина Точка G

Наталья Федина

Точка G

– К черту, – говорит Женевьева.

– Я ухожу, – говорит Женевьева. – Все кончено.

На журнальный столик летят ключи, на брелке – два пошлых пластмассовых сердца и кроличья лапка – на счастье.

– Банни, подожди. – Би Бо откладывает вечную свою гитару, хватает девушку за тонкое запястье.

Женевьева оскаливается, на ее кукольном личике проступает что-то волчье. Щелкают зубы; Би Бо останавливается, непроизвольно схватившись за шрам, который распахал его грудь от левого плеча до паха. Когда твоя девочка – оборотень, невольно становишься джентльменом, выражающим гнев лишь осторожным: «Гребать твою налево, Банни, чертова истеричка!»

Женевьева втягивает клыки, по-женски, без замаха бьет Би Бо по татуированному плечу. Там точнехонько над началом шрама горит алым готическая буква G.

– Прекрати звать меня этой долбаной кличкой, у меня есть нормальное имя, ты, коровьего дерьма кусок! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

В черешневых глазах – злые слезы.

– Проваливай! Достала. – Би Бо отталкивает ее руку.

Женевьева хлопает дверью так, что дребезжат стекла в соседнем здании – маленькой фабричке кукол вуду. Одежду для них ткут на станках, а вот сами куколки – ручная работа, бледные невервилльские девчонки катают их на своих тощих, покрытых цыпками бедрах. Джен в детстве сама отработала тут два лета, пока мамаша не подцепила кошелек потолще и они вместе с братьями не переехали в центр. До того момента у них и дома-то своего не было, снимали комнаты где придется. Но преимущественно здесь, в Миллер Блок – на западной окраине Невервилля, в квартале, где не бывает зимы и лета, где никогда не идет снег и не слепит глаза солнце. Местные смотрят на мир через однотонное стекло, через которое не видно цвета, их жизнь окрашена в оттенки черно-темно-серого, но за это квартал дает им то, что не может дать ни один другой.