Мне нравилось чувствовать неуловимое время: оно шло мимо, касаясь меня своими длинными крыльями, и, видел чудесные мгновения в движениях стрелок часов и в биении моего сердца. Я мог управлять секундами, растягивая их до размеров вечности. Да, когда-то я держал в ладонях целую Вселенную.

Вскоре я научился читать не только на Огненном Языке Жизни, но обыкновенные, написанные земным языком книги и говорить не только молча, но и вслух. К моему огромному огорчению, я не мог дотронуться до сияния вокруг людей или каким-то образом измерить его, поэтому мне, как и всем маленьким детям, пришлось пробовать на вкус различные предметы, чтобы почувствовать, как звучат некоторые цвета. Самым-самым необыкновенным оказался синий. Я касался его на улице и дома, если встречал что-либо подходящего оттенка. Наверно, мне очень хотелось встретить человека, сияющего синим цветом, но я никогда не видел никого достаточно яркого.

Сам я обычно светился совершенно другими цветами, но их тоже не получалось попробовать, даже по-детски засунув пальцы в рот. Когда-то в моей голове была собрана целая коллекция невероятных оттенков самых разных цветов, названия которых я сначала знал, но, взрослея, постепенно забыл. Наверно, их все еще помнили голоса в моей голове, но я не знал, как их спросить об этом.

Мне нравилось слушать, как мама играет на фортепьяно тихие и спокойные мелодии, но когда начинала звучать другая музыка, я закрывал уши и убегал прятаться в самый дальний угол комнаты отца, которая всего через несколько лет стала моей. Мама работала не с профессиональными музыкантами, а всего лишь преподавала музыку младшим школьникам. А они, конечно, часто ошибались нотами или вовсе нарочно играли не так, как их учили. Мне было больно от торопливых или фальшивых нот, от слишком громких или неоправданно тихих звуков.

До четырех лет я молчал. Со мной пытались говорить многие, но я только отводил равнодушный взгляд и никогда не отвечал на глупые вопросы взрослых или эмоциональные приставания других детей. Наверно, мое кажущееся равнодушие расстраивало маму. Однажды она отложила книгу, которую в сотый раз читала мне вслух, искренне удивляясь, почему я ее слушаю так невнимательно, и спросила немного строго и одновременно печально:

– Я так стараюсь понять, что тебе нужно, родной. Но ты молчишь. Скажи, мне, что ты любишь? – В маминых словах не было упрека, а только беспомощный вопрос, обращенный ко мне и Вечности.

Наверно, кому-то из нас стоило ответить, и так как Вселенная молчала, я посмотрел на Фаллена и произнес, с удивлением прислушиваясь к собственным хрупким словам: