Мне нравилось видеть, что Натаниэль злится. Не знаю почему, но сосредоточенный взгляд его карих глаз что-то менял: менял в окружающем мире или даже во мне самом. Странно, но каждую секунду с момента нашей встречи мне безумно хотелось подойти к Натаниэлю и спросить его самым язвительным тоном о чем-нибудь важном. Задать любой вопрос и послушать, что он скажет мне настоящему в обыкновенной жизни.

– Ну, Чудик, а теперь лезь, – насмешливым тоном проговорил Драшов, окончательно возвращая меня к реальности.

Я проследил за тем, как он направляет на меня камеру мобильного телефона, настолько равнодушным взглядом, словно ситуация вновь не имела ко мне никакого отношения – я опять был не более чем наблюдателем, находясь в стороне вместе с Фалленом.

Возможно, я бы так и остался стоять, ничего не предпринимая, если бы во мне совершенно внезапно не вспыхнуло давно забытое желание сопротивляться: я почти с удовольствием осознал, что ни за что не хочу предоставлять Натаниэлю возможность спасти меня на этот раз.

Резко отвернувшись, я пошел к выходу из школы, накидывая на плечи свое невесомое пальто.

Мне не было странно наступать в холодный снег, мгновенно превративший шерстяные носки в маленькие сугробы. Именно сейчас, впервые за многие годы, я шел по улице с высоко поднятой головой, перестав быть тенью самого себя. Надо мной и Фалленом кружились легкие снежники, отражаясь в свете вспыхнувших фонарей, но я сиял еще ярче.

Сначала я ощущал только сладковатую горечь победы, как будто представление Драшова внезапно и совершенно неожиданно закончилось аплодисментами в мою честь. Это было вдвойне приятно, потому что единственным зрителем был Натаниэль. Конечно, мне стоило бы язвительно отметить, что во мне оказалось гораздо больше самовлюбленности, чем я мог бы предположить, но в эти мгновения я просто не мог не улыбаться, понимая, что, безусловно, поступил правильно.

Чувство осознания собственной глупости пришло немного позже, когда я сдирал с ног обледеневшие носки. На месте Фаллена я непременно сказал бы самому себе, какой я идиот. И дело не в том, что после такой экстремальной прогулки я имел все шансы серьезно заболеть. Гораздо больше меня беспокоило то, что я совершенно не подумал, в чем мне предстояло ходить по улице. Единственная более-менее приемлемая обувь осталась висеть под потолком школы как знамя моей сомнительной победы.

Дальнейшие перспективы показались мне довольно тоскливыми, поэтому я спрятал замерзшие ноги под одеяло и нахмурился, стараясь не смотреть на саркастически улыбающегося Фаллена. Он снова знал что-то, что было пока не известно мне. Я собирался сердито спросить, что именно его так смешит, но меня перебил звонок в дверь.