Вокруг послышался приглушенный смех и повторная просьба рассказать о великом писателе девятнадцатого века. Кажется, кто-то даже попытался мне подсказать, показывая на портрет с годами жизни Лермонтова.

Я был не в состоянии не то что вычесть одно число из другого, а просто правильно прочитать хотя бы одно из них вслух.

– Слушайте, а Шастов, похоже, все-таки немой, – сказал Драшов на ухо Омару так, чтоб услышал весь класс.

– И глухой, – еще громче ответил Омар.

Возможно, они хотели произвести впечатление и на меня тоже, но я даже не шелохнулся, продолжая изучать идеальные квадраты линолеума на полу.

Зато все остальные оценили шутку, и Инессе Олеговне пришлось постучать кулаком по столу, призывая классы к молчанию.

Когда стало немного тише, она снова обратилась ко мне, желая добиться хоть какого-нибудь ответа:

– Может, ты знаешь что-нибудь о личности Николая Мартынова?

К собственному удивлению, я поднял глаза и посмотрели на Натаниэля так, как будто речь шла именно о нем. Он тоже посмотрел на меня, и, кажется, в его взгляде были одновременно сочувствие и разочарование.

– Хорошо. – Инесса Олеговна взяла журнал натаниэлевского класса и провела пальцем по списку. – Миша Драшов поможет. Отвечай с места.

Омар постучал его по плечу, а Драшов в ответ беззлобно погрозил кулаком под партой и, нехотя поднимаясь на ноги, произнес, делая всем вокруг огромное одолжение:

– Он… Ну, этот Николай… точнее, Лермонтов… оскорбил его, и тот застрелил… эээ, юного гения. Застрелил из пистолета на дуэли, – уверенно закончил он и, сложив два указательных пальца вместе, вполне недвусмысленно изобразил выстрел.

– Спасибо, достаточно, – почему-то укоризненно посмотрев только на меня, сказала Инесса Олеговна. – Можете садиться. Оба.

Я поплелся за свою парту, даже не удивляясь тому, как расплывается перед моими глазами реальность.

– Почему ты все время молчишь? Думаешь, это круто? – повернувшись, прошептал Омар, когда я наконец оказался на своем месте.

– Оставь его, – со скучающим видом зевнул Драшов, даже не разворачиваясь назад. – Все бесполезно. Видишь, Чудик не только русскую литературу забыл, но и русский язык. Или никогда его не знал. Может, его мама говорить не научила. Его ведь и учить, наверно, бесполезно.

Драшов собирался продолжить и дальше рассуждать обо мне в примирительно-насмешливом тоне, обращаясь уже скорее к Омару с Николаем, чем ко всему классу, если бы Натаниэль внезапно не прервал его сердитым:

– Замолчи!

– С чего это? – Драшов искренне удивленно посмотрел на внезапно появившегося оппонента.