– Мама больше не грустит, – прошептала она, обращаясь куда-то в бесконечность. – Но теперь ты должен поехать с ней к Александру, хорошо?

– Хорошо, – не смея спорить или сопротивляться её бесконечно правильным и важным словам, согласился я.

Она улыбнулась и, повернувшись к Натаниэлю, вдруг спросила:

– Можно ещё детальки?

– Можно, – он подошёл к ящику стола и достал несколько частей пазла со стены, которые Алиса, встав ногами на его кровать, удивительно быстро добавила в пустые окошечки. – Осталось, – она пробежалась пальцами по картинке, – 95 частичек. Это… примерно две главы, да?

– Ага, – Натаниэль кивнул и посмотрел на меня. – Видишь, это фотография, как моя книга. 2000 пазлов. 2000 предложений. Осталось дописать совсем немного. – Он протянул мне фиолетовую папку. – Но ты всё равно можешь прочитать.

Я знал, что вижу папу в последний раз.

Теперь он просто лежал на кровати, рядом с которой стояла нетронутая порция еды и чашка с водой.

Александр почти не светился, а только мерцал тусклым сероватым огнём. Но даже в этом бледном свете я видел прекрасное сияние восемнадцатилетнего папы, играющего на скрипке для Ангелины.

Перед моими глазами в одно мгновение пронеслись тысячи моментов, связанных с его музыкой: первая скрипка, первое собственное произведение, слёзы неудач и радости, вдохновения, отчаяния – его бесконечная борьба с собой ради чистых и математически-идеальных нот, способных изменять мир в лучшую сторону.

Я мог слышать эту невероятную музыку в любую секунду. В ней было именно то, что Александр просил меня запомнить: всё самое чистое и удивительное, что было в его жизни, то, чем родители обычно хотят поделиться со своими детьми.

У нас с ним не было целой жизни – всего несколько мгновений. Но нам хватило и этого.

Мама Натаниэля медленно подошла к кровати и села рядом с братом. Я не знал, что именно она скажет, и мне казалось, что если бы они могли поговорить лично, всё было бы гораздо проще. Ведь в разговоре можно сначала накричать, а потом расплакаться и обняться, но ответом Ангелине в любом случае было бы молчание.

– Я прощаю тебя, – тихо проговорила мама Натаниэля, снова превращаясь в ту тоненькую и бледную пятнадцатилетнюю девочку. – Глупый, ты думал, я не пойму тебя. Ты… Ты думал, что только ты любишь меня. Но я тоже любила тебя больше жизни. Я могла стать тебе другом. Что бы с тобой ни случилось, я бы приняла тебя таким, какой ты есть. Думаешь, я не видела гнев и равнодушие отца? Не чувствовала вечную потерянность мамы? Я тоже боролась с ними всю жизнь, а моей настоящей семьей всё детство был только ты. Скажи, ты представляешь, как безумно сложно мне было, когда ты исчез? Честное слово, я… я никогда не думала, что ты уйдешь из моей жизни. Вот так, не сказав ни слова. Даже не попрощавшись. Как будто я не имела значения, как будто ты никогда в жизни по-настоящему не доверял мне. Но… но я прощаю тебе твоё молчание. Я прощаю тебя за то, что ты не дал мне возможность показать, как я любила тебя тогда и как люблю тебя сейчас. Ты тоже прости меня.