Я молча наблюдал за тем, как Александр осторожно взял в руку почти невесомый пистолет, на мгновение показавшийся мне даже игрушечным, и резко приставил дуло к теплому виску.

Тонкие пересохшие губы прошептали беззвучно:

«Я больше не могу. Так не должно было быть», а палец судорожно прикоснулся к курку.

Раздался резкий выстрел, и Александр упал на спину, широко открыв голубые глаза, устремив печально-решительный взгляд в темнеющее небо.

Он умер почти мгновенно, оставшись одиноким и невероятно бледным на фоне алой крови, залившей беззаботную траву, колеблющуюся под осенним ветром.

Александр не дожил всего несколько месяцев до встречи с моей мамой.

Я вдруг увидел её, одетую в несколько вульгарное свадебное платье. Более взрослую, чем на фотографии с двадцатилетним папой, с короткой стрижкой и непривычным для меня выражением лица.

Я долго вглядывался в неё, стараясь понять, что именно изменилось, пока не почувствовал, что мамина улыбка хоть и не выглядела грустной, все же таила в себе какую-то невысказанную печаль.

За руку Анну держал счастливый Виктор, выпивающий пенящееся шампанское из сверкающей рюмки.

Их сын, появившийся на свет в ноябре, был младше Натаниэля на два года.

Они виделись всего один раз, нечаянно встретившись на улице недалеко от школы. На тот момент Кириллу уже исполнилось пятнадцать, а Натаниэлю было почти семнадцать лет. Никто из них даже не поднял головы и не повернулся вслед второму. Оба шли в наушниках, накинув на голову капюшоны, а Кирилл курил какие-то вонючие женские сигареты.

В первое мгновение я не узнал Натаниэля: он был одновременно точно таким же, каким я видел его в последний раз, и совершенно другим.

Я не мог бы сказать, что он значительно повзрослел, просто что-то неуловимо поменялось во взгляде его проницательных глаз – исчезло выражение по-детски наивного восхищения и удивительно тонкого понимания мира.

Натаниэль бывал на нашей крыше всего один раз, случайно попав туда на своё совершеннолетие, напившись с абсолютно чужими ему друзьями.

Он сидел в одиночестве на её заснеженном краю и горько плакал, уткнувшись лицом в смешные вязаные варежки разного цвета – синюю и салатовую. В этот момент он был невероятно похож на меня. На несуществующего меня.

С тех пор он больше никогда не светился теми невероятными оттенками немыслимых цветов, за которыми я так восторженно наблюдал при наших встречах в другой реальности.

Зимой, в одиннадцатом классе, он вдруг перестал готовиться к поступлению в медицинский и, совершенно забросив учёбу, начал работать над каким-то сложным и запутанным романом – о гении, не сумевшем найти своё место в жизни и погибшем нелепо и случайно.