Я беззвучно вздохнул, стараясь одновременно вспомнить весь ужас моего сна и, наоборот, забыть его, исправив все ошибки.

Мне казалось, что я знаю, как сделать это, как спасти Натаниэлю его драгоценную жизнь.

Он смотрел на меня, как обычно, с интересом, сияя невообразимым оттенком какого-то космического цвета. Я снова не мог найти подходящее слово для описания этого свечения, но на этот раз я и не пытался это сделать.

Гораздо больше мне хотелось протянуть руку и сказать тихо: «Ты настоящий» – почти так же, как когда-то Натаниэль произнёс, обращаясь к Фаллену. Его интонация была бы сейчас самой подходящей для моих слов.

Недовольно отбросив эту мысль, я нахмурился – она слишком противоречила тому, что я собирался сказать, и от этого было непривычно больно.

– Привет, – я сердито посмотрел на Натаниэля.

– Привет, – он мгновенно посерьёзнел, стараясь соответствовать моей интонации.

– Я прочёл твою… – мне захотелось подчеркнуть равнодушное отношение к натаниэлевской книге. – Твою… работу. Она… Не думай, что я считаю её чем-то плохим, но… – свободная рука сжалась в кулак так, что побелели костяшки пальцев. – Но… ты не имеешь права писать о том, чего не знаешь. Возможно, всё это и неплохо, но я не разрешал тебе сочинять обо мне истории. Тем более такие… – Я постарался придумать как можно более обидное слово. – Такие… неправдоподобные. Ты на самом деле считаешь, что я говорю и думаю именно так, как ты пишешь об этом? – Я рассмеялся почти искренне, сверкнув на Натаниэля презрительным взглядом. – Нет. Я совершенно не такой, и, если честно, мне не нужны твои гениальные произведения со мной в главной роли. Скажи, тебе в глубине души не кажется, что твоя книга не стоит тех сил, которые ты в неё вкладываешь?

Я проговорил всё это быстро, с какой-то невероятной жестокостью, такой, что не поверить в искренность моих слов было почти невозможно.

Ужаснувшись, я всё же спокойно вслушался в недоверчивый вопрос Натаниэля:

– Ты правда так думаешь?

– Не важно, что я думаю, – я со скучающим видом посмотрел сквозь него, продолжая говорить, не меняя холодной интонации. – Твоя книга – это нечто отвлеченное, в чём ты можешь помечтать быть самим собой. Или даже создать себе нового меня. Но… Ты живёшь в сказках. Придумал идеальный мир с идеальными людьми, которые говорят и думают так, как ты хочешь. Так ведь легче, правда, чем жить в настоящем мире, где ты пока никто?

Я издевательски усмехнулся, а мои слова упали на землю, как будто весили тысячи килограммов, и хотя после этого наступила тишина, они ещё долго звучали в наших головах с такой же грубой и снисходительной интонацией, с какой были произнесены.