– На коленях, – ехидно добавил Омар.

Мне даже не обязательно было смотреть вниз или прислушиваться, потому что я точно знал, что Натаниэль ответит: «Ни за что».

– Тогда вызываю тебя на дуэль, – наслаждаясь нескрываемым восторгом Омара, проговорил Драшов и, развернувшись спиной к Натаниэлю, сделал несколько длинных и очень странных шагов, вероятно, таких, какими, по его мнению, должны шагать истинные дуэлянты.

Это выглядело как-то по-детски и даже забавно, но мне всё равно было страшно, потому что даже Фаллен смотрел вниз непривычно растерянно, а Натаниэль стоял, слишком уверенно прижимая к груди свою книгу, и светился таким непривычно чужим и холодным светом.

Внезапно в руках Драшова блеснул черный предмет. Это был пистолет.

Какой-то частью напряженно работающего сознания я понимал, что они считают всё происходящее веселой игрой, не более интересной, чем в тот день, когда мои кроссовки оказались висящими на железной решетке раздевалки.

Перестав отсчитывать шаги, Драшов резко развернулся на пятках, поднимая прямую руку на девяносто градусов над землей и делая вид, что прицеливается в Натаниэля, а Омар, словно секундант, забывший о своих обязанностях, громко скомандовал со смехом: «Давай».

И прозвучал выстрел.

Он был неожиданным, громким и удивительно точным.

Омар застыл, прекратив улыбаться, а Драшов – опуская дрожащую руку.

В воздухе растворилось едва заметное облачко дыма, покинувшее вместе с раскаленной пулей холодное дуло пистолета, направленного на Натаниэля.

Я наблюдал за происходящим как в замедленной съемке, успевая рассмотреть мельчайшие детали и увидеть даже то, что должно было произойти только через мгновение: побледневшего Натаниэля, падающего назад с простреленной грудью, и кровь, заливающую белоснежные странички книги.

Это было даже не страшно, а просто настолько неотвратимо и реально, что я больше не мог дышать, а только смотрел, не отводя ни на секунду застывший взгляд, как будто мог чем-то помочь Натаниэлю.

Если бы у меня было хотя бы пару секунд, то я обязательно крикнул бы со злостью, чтобы он не стоял как идиот, а спасал свою жизнь.

Но Натаниэль почему-то даже не пытался отклониться. Он застыл с гордо поднятой головой настолько спокойно, словно в любой момент мог силой мысли остановить пулю, готовую через мгновение пронзить его сердце.

Ослепляя своей холодной лучезарностью, он сверкал ярче, чем когда-либо, а потом вдруг, вдохнув полной грудью, Натаниэль поднял глаза наверх. Не знаю, что он собирался увидеть в сером равнодушном небе, возможно, звёзды, с которыми хотел попрощаться в своё последнее мгновение.