Мне запомнилось лишь чувство невыносимой жажды и солоноватый вкус собственных слёз, стекающих кровавыми струйками на потрескавшиеся и побелевшие губы. А когда моя голова коснулась подушки, я тихо простонал, закрыв воспаленные глаза, и провалился в спасительную пустоту.

Там дышалось легко и свободно, но лишь одно короткое мгновение.

То, что ещё секунду назад казалось бесконечной темнотой, внезапно превратилось в черное небо без звёзд, ещё более холодное, чем то, которое смеялось надо мной, когда я умирал на крыше. Но теперь я находился на земле, снова не имея возможности сдвинуться с места или что-нибудь сказать.

Рядом стоял Драшов, направив на меня дуло пистолета.

Мне оставалось прожить всего две мысли. Пару секунд до выстрела.

– Ну что, ты готов умереть? – прозвучал холодный и равнодушный вопрос в глубине моего сознания.

Я прикусил губу и беззвучно прошептал в ответ слова Александра, стараясь сдержать дрожь в голосе: «Это всё неправильно. Так не должно быть».

Невольно всматриваясь в черное дуло направленного на меня пистолета, я впервые в жизни с невероятной ясностью почувствовал, как сильно не хочу умирать. Мне стало холодно от мысли, что всего через мгновение меня уже не будет существовать. Исчезать страшно.

Но почему Натаниэль не боялся? Почему в его взгляде за секунду до выстрела не было ни капли сожаления или хотя бы десятой части того ужаса, который ощущал я, стоя на его месте?

Удивительно, но в последнее мгновение своей жизни я думал о Натаниэле, мечтая спросить его: «Что ты надеялся разглядеть среди облаков, когда поднимал глаза к небу? Скажи, чувствовал ли ты холод в груди и понимал ли так же отчетливо, как я, что должен умереть?»

Я даже не вздрогнул, когда пуля дотронулась до моей грудной клетки своим смертельным прикосновением, а только медленно опустился на колени и, так же как Натаниэль, в последний раз посмотрел на небо.

Оно действительно было без звёзд – они погасли, захлебнувшись темнотой, не пожелав наблюдать за тем, как я умираю.

Мне захотелось дотронуться до этой космической пустоты, напоминающей чернила, пролитые на белую материю, чтобы спасти хотя бы одну звезду и сказать ей что-нибудь на прощание.

Я протянул руку наверх и коснулся твердой поверхности.

Матовые стеклянные стены, не пропускающие свет, окружили меня со всех сторон. Я лежал, не смея пошевелиться, спрятанный в какую-то невероятную геометрическую фигуру – она была для меня и небом, и землей; верхом и низом, как закрывшаяся книга, с черными страницами и огненными буквами.

Эти буквы были повсюду, настолько повсюду, что казалось, я стал частью огромного сияющего текста.