* * *
Дорогая Саша, это письмо ты наверняка получишь, потому что я знаю, что ты жива. По-другому и быть не может, и я скоро приеду, чтобы в этом убедиться. Ты удивишься, но теперь я вожу грузовик, и меня обещали перевести на Ладожскую рокаду не позднее февраля. Мы сейчас… (вымарано цензурой) Так что я заслужил суточный отпуск, ты придумай, как мы проведём его, помимо того, о чём я безумно соскучился. Сутки! У нас будут целый сутки, мышонок.
* * *
Под Новый год увеличили пайку. По Дороге жизни грузовики везли продукты и почту.
Саша принесла домой еловую ветку, достала с антресоли игрушки, развесила на колючих ветках хрупких стеклянных зайцев и птиц, длинные сосульки и прозрачные шары. Гуся не планировалось, зато был целый фазан, которого можно растянуть на неделю. Исхудавшие, лишённые жировой защиты птицы не выдерживали мороза, и никого из сотрудников теперь не мучил вопрос, что с ними делать – павших животных делили поровну, ели и кормили семьи. Саша исхитрилась приготовить птицу на буржуйке и предвкушала пиршество. Мелькнула было мысль попробовать выменять бутылку шампанского на серебряный браслет, но встречаться с Глебом категорически не хотелось. В полночь Саша зажгла щепочку-лучинку, вместо свечки, и пожелала, чтобы Игорь, где бы он ни был, вернулся домой и чтобы прорвали наконец ненавистную блокаду. Она посидела ещё немного и легла спать.
Ночью Саше снилось, как несётся по Невскому конка, блестит снег в свете газовых фонарей, дамы кутаются в меха и гремит петербургский вальс, славя непокорный, живой город, не способный смириться с собственной обречённостью, и усатый господин в бобровой шубе машет с подножки танцующему на мощёном тротуаре белому миму с красной улыбкой на лукавом набелённом лице.