— Нет никакой проблемы, — произнес он тихо, когда, наконец, она закончила свою тираду и замолкла, тяжело дыша. — В их союзе не только он решает.

Тут настал черед Ирис удивляться.

— Что? — произнесла она, сбитая с толку. — Ты хочешь сказать, что она для него не просто женщина, то есть, ты хочешь сказать — он прислушивается к ней, они, вроде как, равны?

— Да, — нехотя, с трудом выдавил Вайенс, и по лицу его прошла мучительная судорога. Ирис присвистнула:

— Ты ненормальный! Тогда у тебя и шансов-то нет.

— Тебя никто не спрашивает, — перебил Орландо, пряча лицо от взгляда Ирис, но она успела заметить, что на глаза его навернулись слезы. — Ну, раз дела сделаны, собирайся. Мы улетаем на Риггель сейчас же.

Вайенс, еще минуту назад бушующий, гневный, стал вдруг тихим и, казалось, даже сгорбился. Выходя, он прикрыл за собой дверь тихо-тихо, и, казалось, даже позабыл о том, что, по идее, нужно было б спросить у Ирис о её работе и обыскать стол.

Её фраза — "у тебя нет шансов" словно ударила его и лишила сил. Может, Ирис, сама того не зная, озвучила то, что он сам от себя тщательно скрывал. Так или иначе, а Ирис причинила ему такую боль, какую он не смог скрыть от внимания женщины, и она, провожая его взглядом, тихо злорадствовала про себя.

"Черта с два у тебя выйдет, — думала она. — Эта парочка перемелет тебя, как жернова, и поделом. Уродливый дурак".

24. Клин

24. Клин

По прибытии на Риггель Вайенс поместил Ирис в медицинский корпус и велел не высовываться до поры, пока это не понадобится ему. Месть полагалось подавать холодной, размышлял Вайенс про себя, а сейчас… сейчас холодной мести не получилось бы. Слова Ирис напрочь выбили его из колеи, и Орландо чувствовал себя так, словно она выстрелила в него из бластера и прожгла дыру в груди. Его уверенность в себе, основанная на твердом убеждении в уродливости и ущербности Вейдера, улетучилась, рассыпалась в прах, и генерал, тайком рассматривая своё тело, — изорванное иглами, железными браслетами, накрепко фиксирующими его на операционном столе, растерзанное, словно его грызли собаки, а главное — своё изуродованное лицо — приходил в отчаяние. Конечно, у Вейдера тоже был шрам на щеке, но он не делал ситха похожим на ярмарочного уродца-идиотика.

Нужно было время, чтобы Вайенс смирился с этими упрямыми фактами, и он выжидал, когда его отчаяние и боль пройдут, не выпуская на сцену Ирис.

Впрочем, та и не настаивала.

Но в одном себе Вайенс не смог отказать — издали, тайком, он показал Еву Ирис.

Не то, чтобы он желал, чтобы Ирис знала соперницу в лицо — нет. Просто ему хотелось, чтобы Ирис на неё посмотрела, и, вероятно, сказала что-то язвительное в своей привычной манере.