Неподалёку от Ликхи раздался топот, в нос шибанули пыль и гарь. Она приподнялась, опираясь на локтях, недовольно морщась и чихая. Три копейщицы гнали перед собой стадо мужланов Покрытые кровавой коркой и копотью, те шли, пошатываясь, еле перебирая заплетающимися ногами. Не от слабости – от позора, стыда и предчувствия скорбной участи – такие вещи Ликха умела определять чутьём.

Часть мужланов, самых крепких, с полными ядрами и внушительными стержнями, пустят на осеменение. Оставшихся выхолостят и заставят работать. Провинившимся наказание будет одно – за каждый проступок виноватого лишат куска тела, и так будет, пока не добьются полной покорности. Мужланам это не особо повредит – в конце концов, осеменять баб можно без рук и ног, а таскать тяжести – без языка и глаз. Если издохнут – не беда, вокруг стоянок племени всегда много голодных падальшиков.

Ликха проводила взглядом пленных и снова перевернулась на спину. Задумываться о привычных вещах ей почему-то было тягостно. Расправа над пленными не дарила радости, а вызывала скорее брезгливость. Ликха так и не рассказала соплеменницам о своей жизни в имперском плену. И потому, что не могла подобрать правильных слов, и оттого, что побаивалась говорить откровенно. К примеру, о том, что мужланы бывают не только вонючие и трусливые, а есть среди них сильные и отважные – точь-в-точь как лучшие из воительниц. Или о том, что не обязательно страшиться дикого зверья и истреб-лять его. Что с лютым зверем можно дружить, и он будет служить тебе верой и правдой, надо только знать, как правильно с ним обращаться. А ещё о том, что сгинуть в бою зачастую бывает не почётно, а попросту глупо.

Огонь, кровь и смерть, и опять огонь, кровь и смерть, и снова. Воевать было необходимо, потому что тех, кто не воевал, неминуемо порабощали. На том стоял мир. На том ли?.. Лесной пожар уничтожают встречным огнём, и останется лишь мёртвое пепелище. Вышедшее на войну грозное племя встречают другой силой, и тогда…

– Йиииихак! – протяжный крик кликальщицы выбил Ликху из раздумий. – Йиииихакка!

Это был знак ко всеобщему сбору. Воительницам, пьяным от битвы, победы, смертей и крови, пора было возвращаться в родные края.

* * *

В отличие от людей питомцы недостатка в уходе не знали. Ни исполинские, свирепые и норовистые боевые панцеры, ни покладистые и послушные ездовые, ни те, которые плохо поддавались дрессуре и потому откармливались на убой.

Старый Лейвез отпер первый вольер, ступил вовнутрь. Дремавший в дальнем углу исполинский секач поднялся на колоннообразных лапах ему навстречу. Выпростал наружу страшную, кожистую и зубастую морду. Лейвез шагнул к нему, протянул сладкий, сочный корнеплод. Секач осторожно слизал угощение с ладони, мгновенно его разгрыз и проглотил. Благодарно потёрся уродливой башкой о стариковское плечо. Лейвез в ответ дружески похлопал его по панцирю. Опростал в кормушку заплечную торбу, поставил рядом ведро с водой, выбрался из вольера наружу и шагнул к следующему.