– Из кутёнка вырастет волкарица, – сказал тогда бородач и с размаху швырнул малолетнюю пленницу под ноги стражникам. – Пушистой китхи из неё никогда не выйдет, попомните мои слова.

Старший стражник пожал плечами, ухватил Ликху за шкирку и потащил за собой, будто мешок с отрубями. Слова, которые бородатый велел попомнить, стражник наверняка пропустил мимо ушей. Но не Ликха.

Её оставили в живых лишь потому, что она была ещё кутёнком, несмышлёной безобидной сучкой-щенком. Остальных женщин умертвили у неё на глазах – деловито и бесстрастно зарезали, затем столкнули в пропасть тела. Над Ликхой ражий кряжистый имперец тоже занёс уже было клинок, но бородач вывернулся у него из-за спины и перехватил руку на замахе.

– Наместник велел доставить в крепость девку для услад и забав, – буркнул бородач. – Эта вроде из себя ничего. Пускай живёт.

До возраста, пригодного для услад и забав, Ликхе оставалось сейчас всего чуть. Но дожидаться наступления этого возраста она не собиралась. Волкарицы в неволе не живут. Она либо вырвется из крепостной клетки, либо подохнет.

Ликха повернула тугой бронзовый рычаг и подставила ладонь под горячую струю. Ванна была первым, с чем она познакомилась здесь десять лет назад. Тогда её, кусающуюся и царапающуюся, завернули в грубую холстину и бросили прямо в воду. Не такую горячую, как сейчас, лишь слегка тёплую. Ликха чудом выпуталась из мгновенно набрякшей и ставшей тяжелой ткани, вынырнула, отфыркалась, рванулась прочь, но грубые жёсткие руки швырнули её обратно. Затем вода стала теплее. Ещё теплее. Ещё. Ликха не успевала понять, что происходит – три пары рук ворочали её, намыливали, натирали до крови жесткой щеткой, смывали пену и грязь и намыливали опять. Это было отвратительно и ужасно. Сейчас ужаса она уже не испытывала, но отвращение осталось. Даже после десятка лет, прожитых бок о бок с имперцами. Сначала забавным домашним зверьком, потом всё менее забавным, но привычным и милым.

Ликха хлопнула рукой по воде. Вверх взмыл фонтанчик брызг.

– Дикарочка забавляется? – сипло осведомилась дуэнья.

Ликха снова оскалилась и показала теперь уже невидимой за струями пара бабище похабный жест. Затем потянула к себе тунику и один за другим выудила из её складок полтора десятка плоских камней. Ликха собирала их не один месяц, таясь, озираясь, следя, чтобы никто не заметил, как она умелым пинком подбрасывает камень в воздух, ловит на лету и прячет под подол. Как же она ненавидела эти бабские тряпки! Наброшенные на плечи шитые золотой вязью простыни – хламиды, под которыми гулял ветер. То ли дело штаны и рубахи из козьей шерсти, что носили воительницы в племени. Удобные, тёплые, не сковывающие движений.