Лейвез спустился с крыльца и зашагал к питомнику вниз по склону, по пути приветствуя приложенной к сердцу ладонью спешащих туда же, куда и он, ветеранов.

Ночная смена уже закончила труды – четыре десятка стариков ждали у массивных ворот, врезанных в высоченный, в три человеческих роста, частокол. Мрачные, немногословные, неприхотливые. Отчаянно храбрые, бывалые, видавшие виды воины. Уволенные в отставку и забытые за ненадобностью.

* * *

Поселение догорало. Проложенные паклей и политые огненной водой, постройки запылали быстро, будто пламя таилось где-то внутри них и только и ждало, когда его освободят.

Ликха сидела поодаль, на пригорке, у тлеющего бревна, под кору которого запихала несколько клубней потата. Она уже очистила копье от крови и теперь отдыхала, рассеянно давя на себе блох.

Воительницы бродили по пепелищу, методично добивая раненых. В первую очередь мужланов – увечные мужланы были ни на что не пригодны, только зря жрали мясо да выли по ночам от боли и тоски. То ли дело те, кого сами женщины выхолостили или лишили конечностей. Такие знали, что это может быть только началом, и готовы были на все, лишь бы от тела не отсекли новый кусок.

Риина-дубинщица ловко дробила черепа утыканной острыми камнями палицей. Ликха слышала, как она заливисто смеялась и предлагала товаркам пари, что разобьет очередную башку с первого удара. На пари никто не соглашался – слишком хорошо знали Риину. Она гордо хмыкала, раздувала ноздри и шагала дальше, по пути пиная ногами мертвецов.

Дайна-лучница тащила за собой истошно орущую, упирающуюся бабу. На щеке Дайны алели три свежих царапины – явно не боевые ранения. Ликха понимающе хмыкнула: Дайна, как обычно, пыталась зазвать бабу в племя. Жестами тщилась растолковать, чем женщины отличаются от баб. Имперка, как обычно, не понимала.

Женщины-воительницы были единственно стоящими созданиями в этом мире. Лучшими из всех существ, порождённых на свет. Их предназначением было бесстрашно драться, воевать и гибнуть в сражениях.

Хилые, не способные держать оружие бабы были разве что ходячими утробами для вынашивания потомства. Их презирали и терпели лишь потому, что племя нуждалось в новых воительницах. Обращались, правда, с бабами намного лучше, чем с мерзкими вонючими мужланами, не достойными жить на воле. Мужланов держали лишь для осеменения или развлечения юных воительниц, отрабатывающих на них боевые навыки.

Редко какая из пленных баб прислушивалась к Дайне и примыкала к племени. И ни одна не задерживалась дольше чем на год-другой: помирали от болезней, гибли родами или просто сбегали. Их никто не держал: в племени каждая выбирала свой путь. Выбор, впрочем, был невелик – стать воительницей или же подстилкой для осеменителей. Иногда кости беглянок, выбеленные ветром и дождями, находили годы спустя во время очередного похода. Их даже не хоронили – покоиться в земле достойны были только женщины. Дохлые мужланы и бабы годились разве что в пищу падальщикам и мясным червям.