Они остановили вторжение за считаные часы. Страшные твари, которых в империи называли панцерами, а в племени презрительно черепахами, больше не казались Ликхе чудовищами. Настоящие чудовища падали на них с неба. Хватали когтями одного за другим, отрывали от земли вместе с наездниками и взмывали в небо. Затем швыряли обратно на землю.

Трое суток спустя племя вторглось на имперскую землю. Воительницы не знали жалости и не давали пощады. Пограничные заслоны все как один были смяты, защитники истреблены. Затем настала очередь поселений, а за ними и городов. Дактили с лёта обрушили крепостные стены, свалили замки, растерзали жилые дома. Города горели, имперские мужланы и бабы гибли в огне. Пытавшихся убежать догоняли и с воздуха добивали стрелами.

Затем появились солдаты. Четыре выстроившиеся копейными наконечниками панцерные стаи шли в лобовую атаку и не встретили на своём пути никого. Но они пёрли и пёрли, вперёд, напролом, через пепелища на север, пока дактили с воительницами на хребтах не поднялись в воздух с холмов и их крылья не застили небо.

С вожаком последней стаи Ликха расправилась сама. Это был отважный мужлан, он не обмер от ужаса, когда оказался в воздухе вместе со своей черепахой. Выскочив из укрытия между панцирных наростов, мужлан отчаянным прыжком замахнул дактилю на крыло. Вцепившись в перья, удержался на нём. Подтянулся и, зажав в зубах нож, пополз по оперению к наезднице. На мгновение их взгляды встретились. Страха в глазах имперца не было. Ни малейшего, вообще. А была только ненависть, и ещё горе плеснулось в них, когда дактиль под Ликхой разжал когти, отправив закованного в панцирь зверя в смертельный полёт к земле.

Она метнула копьё, когда имперец оказался в пяти шагах. Нехотя метнула, с сожалением, просто потому, что другого выхода не было, и этот мужлан, не убей его Ликха, непременно добрался бы до неё и зарезал. Пару мгновений он, пронзённый копьём насквозь, ещё держался на крыле. Он даже умудрился выплюнуть себе в ладонь нож и замахнуться. Но метнуть не сумел – сорвался и полетел вниз.

* * *

Тортилья вот уже пятые сутки шла на север. С каждым днём редели спешащие навстречу колонны, цепочки и стайки беженцев. Затем они вовсе иссякли. Местность вокруг обезлюдела, поселения стояли пустыми.

Вызвавшийся проводником молодой Гореш, брат императорского посланца, сидел рядом с Лейвезом в пазухе между панцирными сегментами. Гореш был единственным юношей среди отправляющихся на встречу со смертью стариков. Тортильеру он пришёлся по нраву. Был юнец немногословным, сосредоточенным, выносливым и неприхотливым, будто не отирался всю жизнь среди придворных льстецов, а сызмальства привык к тяготам походной жизни.