Император подался вперёд, смуглая кожа стремительно побледнела.

– Я наслышан об этих тварях. Но ты сам не понимаешь, что говоришь, старик. Если дактили не поддаются дрессуре и не слышат слово, как же дикаркам удалось их приручить?

– Этого я не знаю. Скорее всего, они нашли средство, нам неведомое.

– Что же ты предлагаешь, старик? – На этот раз в голосе императора явственно прозвучали неуверенность и страх.

– Я? – удивился Лейвез. – Ровным счётом ничего. Мне осталось недолго, юноша. Несколько лет, с десяток от силы. До дня, когда варварки вторгнутся в южные земли, я не доживу.

– Вот как? – Император заломил бровь. – Судьба империи, выходит, тебе безразлична?

– А тебе? – дерзко вопросом на вопрос ответил Лейвез.

Юнец вновь побагровел от гнева, но на этот раз сдержал его.

– Я спросил тебя первым. Слушаю твои слова.

– Что ж, изволь. Были времена, когда я, не раздумывая, отдал бы жизнь за отечество. Но эти времена в прошлом, потому что отечество отвернулось от меня.

– Хорошо. – Император рубанул воздух ребром ладони. – Что нужно для тебя сделать, чтобы ты справился с поразившей империю напастью?

Старый тортильер обречённо вздохнул.

– Ничего, – сказал он устало. – С этим не справиться. Шансы ничтожны, их практически нет. Если это дактили, то те, кто правят ими, правят и миром. Ладно, что ж… Вели слать гонца на юг. Нас осталось восемь десятков. Все старики. Но это – два панцерных клина. Я поведу их на север. Мы попытаемся.

– Не понимаю, – растерялся император. – Ты только что отказался от моего предложения. А теперь, выходит, соглашаешься? И своих стариков поведёшь на убой? Не понимаю.

– Импер-ратор дур-рак, – отозвалась птица-пересмех. – Слава импер-ратору!

– Заткнись! – прикрикнул на птицу Лейвез. – Дурак тут один я. Хотя бы потому, что тоже не понимаю, зачем собираюсь на верную смерть. Да, ещё одна мелочь, повелитель. Ты спросил, что нужно сделать, чтобы заручиться моим согласием, не так ли?

– Так, – коротко кивнул император. – Слушаю твои слова – проси всё, что хочешь. Что тебе нужно? Золото, признание, слава? Трон? Клянусь памятью отца, я уступлю его, если отвадишь от нас беду.

На пару мгновений старый тортильер замер. Гнева и ненависти в нём больше не было.

– Пустое, – сказал он и поклонился в пояс. – Прикажи отпустить пленницу, твоё величество. Пускай уходит.

* * *