В этот момент Отец занял прежнее положение.

— Мышь, извини меня, — сказал он, — но после того, как ты отказался прислушаться к нам, может быть, наше молчание скажет тебе то, что не смогли сказать наши слова. В течение одного месяца ни один человек, мужчина, женщина или ребенок, не скажут тебе ни слова. Приговор вступает в силу, — он приостановился, понимая, что если произнесет эти слова, то потом уже сам не сможет отступиться от них, не потеряв авторитета, — немедленно.

Наступила заполненная абсолютной тишиной долгая пауза, во время которой Мышь крутил головой, с надеждой всматриваясь в полукруг лиц, не желая верить в то, что его друзья так поступают с ним. Толпа начала рассеиваться, люди исчезали в вестибюле и уходили по туннелю Длинной галереи к своим комнатам, тихонько переговариваясь, но никто из них не посмотрел на него и не заговорил с ним, даже не обратил на него внимания, словно его не существовало, хотя он звал их по именам.

— Вы шутите, да? — взывал он к ним. — Ведь это же шутка… Паскаль!.. — Но Паскаль отвел свой взгляд, больше всего на свете желая очутиться в переплетении труб Центра Связи, который он так любил. Мышь глядел на проходящих мимо него, и надежда на его лице сменялась выражением ужаса. — Кьюллен… скажи хоть что-нибудь… Киппер… Джеми! — Он схватил ее за руку и остановил — Это ведь просто шутка, да? Ведь ты же была на моей стороне…

Но стройная девушка беспомощно смотрела мимо него — одинакового роста, светловолосые, они походили на брата и сестру — глазами, полными слез. Затем, не произнеся ни слова, она освободила руку и отвернулась. Обескураженный, Мышь попытался остановить ее, но между ними встал Винсент, и Джеми, пригнув голову, сгорбившись под своей стеганой курточкой, проскользнула в дверь.

— Винсент! — неистово взмолился Мышь. «Винсент тоже плевал на эти дурацкие правила…» Он умоляюще смотрел в глаза своему другу, прося его подтвердить это. «Винсент же мой друг. Нашел меня тогда, вытащил на себе, принес сюда… читал мне, разговаривал со мной… скажи же мне что-нибудь теперь, Винсент…»

Но законы нельзя было нарушать — потому что они были единственным достоянием этой коммуны Нижнего мира. Страдая от тех чувств покинутости и обескураженности, которые обуревали Мыша, Винсент посмотрел ему в глаза, пытаясь взглядом сообщить, что он по-прежнему остается ему другом… а потом отвернулся.

— Ты тоже, Винсент… — прошептал Мышь, отшатнувшись, словно Винсент ударил его. Потом, страдающий и неистовый, он рванулся к двери, отталкивая тех, кто еще не успел миновать ее, и исчез в темноте.