Была ли та боль, которую она тогда испытала, то ощущение предательства и потери чего-то, когда она узнала, кто платил этой банде, — означало ли все это любовь?

Она не знала ответа. Она всегда относилась к Эллиоту Барчу с двойственным чувством.

Что он любил ее и любит до сих пор, у нее не было сомнений. Они встретились на открытии выставки в музее «Метрополитен», чтобы отметить его дар в коллекцию абстрактного искусства, дар, среди прочих работ включавший и два кубистических этюда Пикассо, и в те несколько коротких недель, последовавших за этим, он предпринял немного наивную попытку вскружить ей голову.

И часть ее существа хотела, чтобы ей вскружили голову. Для нее это было время сомнений, период размышлений о том, как далеко могут зайти ее отношения с Винсентом. Она не была частью его мира — и не сможет стать ею даже без соизволения на то Отца, если она хочет продолжать работать в районной прокуратуре, а она с каждым днем все больше и больше хотела этого, — он же не сможет никогда стать частью ее мира. Когда она была вместе с ним, когда они проводили вместе тихие вечера на террасе, она чувствовала себя на вершине блаженства, растворялась в совершенном покое. Но при свете дня ее обуревали сомнения: «Относись к этому практично, Кэт…»

Но был ли это практицизм или боязнь ситуации, которую она не может контролировать? Сила и глубина ее чувств к Винсенту порой пугали ее самое — практическая часть ее натуры, юрист, сидящий в ней, протестовал против глубинной внутренней потребности в нем, так же как начинающая спортсменка, все еще не изжитая ею в себе, протестовала против мысли о звериных криках при сражениях с Исааком и о подмывающем желании вцепиться в него зубами и ногтями.

Затем перед ее мысленным взором появлялся Эллиот. Неотразимо симпатичный, со светло-зелеными глазами и мягкими каштановыми волосами, с полными губами, которые своей подвижностью предвещали чувственность, с прямым носом, чистой кожей и великолепной фигурой пловца. Насмешливый и добродушный, ценитель классической музыки, которая так нравилась ей, хотя и предпочитавший некоторые течения джаза, любитель бродить вместе с ней по постоянно меняющимся улицам Нью-Йорка… Богатый и щедрый — хотя он никогда, подумала она с невольной улыбкой, и не подарил ничего столь экстравагантного, что могло бы сравниться с ожерельем семнадцатого века из пиратской добычи…

Ее отец глубоко в душе таил тайный страх. Он пытался не показывать этот страх, хорошо помня ее первые выходы в свет и ее гнев, когда он попытался намекнуть ей на «приемлемые» варианты брака. И в самом деле, подумала она, как ему не страшиться? Даже Эди как-то спросила ее: «У него что, есть брат-негр?», спросила с откровенной и нескрываемой завистью.