— Я боялся, что он украл его, — вспомнил Отец, поглаживая рукой в перчатке тонкую резьбу на деревянном основании калейдоскопа и еле заметную нитку паяного шва, — но он торжественно поклялся мне, что сделал его сам. Ему было тогда десять лет…

Да, ему было тогда десять лет, вспомнил Винсент. Дикий, неприрученный зверек, почти никогда не говоривший. После того как Винсент нашел его в Туннелях и начал потихоньку приручать, прошел почти год, прежде чем он начал говорить. И то много недель он лишь повторял, как попугай, все то, что произносил Винсент.

— Меня это тогда очень тронуло, — с грустной улыбкой добавил Отец, — а потом я узнал, что он украл кое-какие части. — И он усмехнулся, вспомнив тогдашнего всегда взлохмаченного ребенка с яркими голубыми глазами под шапкой песочного цвета волос, всегда готового убежать, едва кто-нибудь взмахнет рукой…

Его первыми словами, когда он подрос настолько, что мог дотянуться до рукава одежды Винсента, были: «Винсент — друг». Улыбка сбежала с лица Отца.

— Тогда, во время собрания, ты ничего не сказал.

— Мне просто нечего было сказать, — медленно ответил Винсент, устраиваясь в большом кресле с сиденьем из полосок кожи, которое стояло рядом со столом. Рядом с ним, на украшенной резьбой полке, горели свечи в подсвечнике, их колеблющийся свет играл на застежках его куртки, пояса и башмаков, оставляя в густой тени его голубые глаза. — Проблема гораздо глубже.

— Ты не согласен с тем, как мы поступили? — От Отца не укрылось, что Мышь, повернувшись к Винсенту, безнадежно произнес: «Ты тоже нарушал эти дурацкие правила…» Строго говоря, подниматься Наверх не возбранялось — время от времени людям приходилось подниматься Наверх, чтобы пополнить запасы, — но Мышь отлично знал, как глубоко недолюбливал Отец дружбу Винсента с существом, бывшим частью Верхнего мира. И Винсент знал, что у Отца были для этого все основания. Его посещения Верхнего мира становились все более частыми по мере того, как глубже становилось их чувство. Каждое такое посещение увеличивало шансы попасться кому-нибудь на глаза и привлечь внимание к Нижнему миру.

Винсент глубоко вздохнул и покачал головой.

— Это меня беспокоит, — сказал он. — Молчание может быть ужасной штукой.

И тем более для Мыша, подумал Отец. Он припомнил, как поражен был молодой человек тем, что Кьюллен в споре о золоте поднял на него руку, — не сама рана оставила шрам, а сознание того, что ее нанес Кьюллен.

— Но не настолько ужасной, как то, что ему придется пережить, если его схватят там, наверху, — сказал он, думая о своих двух ночах, проведенных в городской тюрьме Нью-Йорка. Они были ужасными даже для него, пожилого человека, когда-то жившего в Верхнем мире и обладавшего достаточным опытом, чтобы сидеть тихо и не попадаться никому на дороге. А уж для юноши типа Мыша… — Нет, — произнес он, отгоняя от себя такие мысли, — мы поступили правильно. Но жить от этого не легче.