– Абсолютно. Я дам вам прослушать все сообщения, поступившие с „Ипсилона“ в день катастрофы.
Я велела Микеру включить звук и видео. Судья все время сидел совершенно неподвижно. Я видела это раз пятнадцать и уже забыла, какое потрясение может вызвать первый просмотр. Картрайт долго молчал, насупившись. Потом наконец промямлил:
– Ну-у…
– Похоже это на человека, захватившего корабль?
– Ну, возможно… возможно, он лгал, хотел ввести в заблуждение? И кто в таком случае захватил корабль? Не зеленый же человек с огненными глазами, или что за чушь он там придумал.
Когда ушел судья, позвонил Паркс:
– Капитан, радиация все еще довольно высокая. У нас будут такие мутации, что о Норме и говорить не придется.
– Хорошо, я приду посмотрю.
– Конечно, помочь тут никто не может… Но нам всем стало бы легче.
Рынок ярко освещен флуоресцентными лампами. Во множестве отсеков по стенам блестят прозрачные тубы, в которых дозревают эмбрионы. Переднюю часть Рынка занимает огромная генеалогическая картотека, в которую заносятся хромосомные данные всех жителей Города.
Ассистент Паркса сидел за столом, склонив белокурую голову над блокнотиком. Через минуту подошел Паркс.
– Здравствуйте, – улыбнулся он. Перехватил мой взгляд на ассистента и добавил, безнадежно махнув рукой: – Не обращайте внимания. Пойдемте, я покажу, что удалось сделать.
Мы прошли в дальнюю часть Рынка.
– Я инсулировал свинцовой фольгой тубы с бластулами. Им это нужнее всего. Плодам старше четырех месяцев, думаю, большого вреда не будет, но позже все равно понадобится коррекция.
Одна из секций блестящей стеклом стены была темная: там тубы были обернуты свинцом.
Глядя на тусклую, мятую фольгу, я вдруг ощутила тяжесть ответственности за эти тысячи рожденных и еще не рожденных, мчащихся в пустоте и безвременье, где море и песок, жизнь и катастрофа – лишь точки на сторонах скачущей игральной кости.
– Вы правы, Паркс, тут я ничем помочь не могу. Невесело тут у вас. Или это во мне заговорил материнский инстинкт?
Паркс рассмеялся. Я вернулась к себе».