– …старых, похотливых козлов, – закончила она вместо замешкавшего Лучшего Друга.

– Мизантропия, – покачал головой Лучший Друг. – Откуда в них это? – обратился он к знатоку запрещенных наук. – Разве мы этому их учили? Даже присно памятный Его Превосходительство, несмотря на свою, так сказать, сумеречную деятельность, не позволял себе подобного пессимизма. Будущее светло и прекрасно! Будущее светло и прекрасно…

– Будущее светло и прекрасно… – еле слышно прошептала Теттигония. Боль внизу живота нарастала. Казалось что кто-то стальной рукой пытается вывернуть ее наизнанку. Хотелось кричать. Вопить. Вырваться из железных объятий невозмутимой машины.

Теплая рука опустилась ей на лоб, оттерла крупные градины едкого пота. Кто? Что? Как? Ничего не видно… Ничего не слышно… Плотное облако невыносимой боли окутывает со всех сторон, втягивается в раскрытые поры льдистыми потоками, заполняя голову и внутренности стылым расплавом безразличия.

– Бедный-бедный Кузнечик, – скорбно скажет отец.

– Тебе надо больше кушать, – скажет мама. – Когда я была в твоем положении, я только и делала, что кушала.

– С тебя можно Еву лепить, – скажет Петер.

– Познакомьтесь, это мой муж, – скажет Ванда.

– Человек, познавший запретный плод запрещенных наук, уже никогда не обретет покоя, – провозгласит знаток запрещенных наук.

– Мизантропия, – покачает головой Лучший Друг. – Вот, помню был со мной, так сказать, случай…

А неведомый ей Его Превосходительство, которого воспаленное воображение рисовало высоким, костлявым стариком с огромной лысой головой, усеянной бледными старческими веснушками, ничего не скажет, а только вытянет из-за пазухи черного комбинезона огромный черный пистолет, наведет огромный черный ствол ей между ног и будет терпеливо ждать когда очередной созревший плод, повинуясь мышечным сокращениям, ужасно медленно протиснется навстречу жадному раструбу киберповитухи.

Скольких уже она произвела на свет? Скольким вменила в обязанность стать очередным кирпичиком нового человечества? Как должен чувствовать себя эмбриональный архиватор, через десятки тысяч лет наконец-то давшим жизнь потомству? Мокро, обессиленно, мучительно…

Господин Председатель и вся славная поросль произведены тщедушным тельцем, напичканным запрещенными науками. Юродство ничтожества Творца перед собственными порождениями – “и исторгла она из чрева своего народ, и забыл народ в гордыне своей, что был исторгнут в грязь и прах…”

– Зачем?

Было весело ощущать себя ничтожнейшей из ничтожных, где-то на задворках сознания лелея память о собственном безграничном могуществе над обмылками человечества. Гордыня. Все они больны одной болезнью, что именуется гордыней – безоглядной верой в торжество разума над костной материей.