– Не любите вы женщин, – процедил Виктор, зверея уже не только от самой ситуации, но и от тона, которым говорил полковник.

Ни сочувствия, ни сожаления, ни обвинений.

Не равнодушие – полная отстраненность. Все, что он хотел сказать – сказал, остальное – только собственные решения.

– Люблю, – не возразив, а просто констатируя факт, отреагировал на реплику полковник. – Но это не мешает мне знать, что кроется за их желанием оказаться в твоей постели.

– Я не могу… – Как крик отчаяния, только очень тихий.

На Шторма это впечатления не произвело:

– Не можешь – рапорт на стол и в Союз, поливать цветочки. Я спрашивал только о твоей готовности вытянуть операцию, а не о моральных терзаниях.

Дать бы в рожу, но ведь прав… Не по собственной заинтересованности, по факту, для которого эти тонкости всего лишь словоблудие.

– Что с Лаурой?

За выражением лица Шторма Шаевский следил зря. То, что видел, и самообладанием-то назвать трудно. Это даже не беседа о погоде, там все равно без эмоций не обойтись, а как пройти мимо и не заметить.

– Закрытая школа для девушек здесь, на Таркане. Император Индарс даст рекомендации. На выходных будешь ездить, навещать. Там очень красивый парк.

– Бывали? – не удержался от ехидства Виктор. Понимал, что глупо, но гремучая смесь из злости и нежелания принимать все, о чем они говорили, требовала выхода.

– Не я, – словно и не заметив язвительности подчиненного, ответил Шторм. Потянулся к стакану с водой, стоявшему на столе, но, передумав, вновь откинулся на спинку кресла. – Кэтрин смотрела.

– Раз Кэтрин… – начал Шаевский, но оборвал сама себя. Сестра Валесантери была хорошим офицером, свои проблемы с женщинами переносить на нее Виктор не собирался. – Валанд участвует?

Произнести «да» Шаевский так и не сумел, но и без того вроде как все уже понятно.

– Участвует, – кивнул полковник, только теперь позволяя себе проявить хоть какие-то эмоции. Когда дело дошло до дела… – Степень его участия определишь сам. Откровенности – тоже.

– Мне нужна вся информация. – Говорил Виктор жестко.

В душе кипело, но теперь уже иначе. Оказалось достаточно вспомнить про Лауру, чтобы осознать – в этой истории самая большая боль не его.

Рано или поздно, но Анне придется «исчезнуть». Самый практичный вариант – «погибнуть» так, чтобы никто и опознать не смог. И тогда встанет вопрос, сможет ли он смотреть в глаза дочери, зная правду.

И есть ли она, эта правда…