— Мы своих не бросаем. Даже когда они отказываются признавать, что — свои.

Добавить к сказанному было нечего, да и отпущенное время окончательно истекло. Полковник не торопил, но я знала, что опаздывать, даже имея на то причины, он не любил.

Вышли мы вместе. Он, предупредив, что вся связь — через Игоря, свернул к лифту, я предпочла спуститься по лестнице. Нужно было привести в порядок и чувства, и мысли, которых оказалось больше, чем хотелось.

Пока наша прогулка на Гордон была далекой перспективой, все выглядело легко и просто. Пришел, нашел…

Наверное, Шторм был прав. Год службы изменил меня, и все, что шло за этим злополучным «нашел» больше не воспринималось, как нечто достойное.

Дойти в своих размышлениях до желания отказаться от собственных планов мне не удалось. В вестибюле первого этажа ко мне подошли два гвардейца императора.

Меня немедленно хотел видеть Индарс.

* * *

Последняя встреча с Хандорсом оставила у императора стархов странное впечатление, напоминая экилибр.

Тот самый, который всегда предпочитала Таши.

Оно мешало сохранять разум холодным, а восприятие — отстраненным. Срывало маску, к которой привык за почти тридцать лет правления. Напоминало, что в его жизни когда-то был не только долг, но и… мечты. Несбыточные, забытые, но… его собственные.

Возрождало ощущение клетки, в которую его заперло бремя власти, лишив надежд и назвав Песчаным львом.

А еще заставляло возвращаться мыслями к ней. Все еще свободной и… желанной.

Записи с дальнего разведчика, отправленного на планету, названную Таши вторым Харабом, он не уничтожил. Не мог, не имел права. Но доступ к ним ограничил до одного себя.

И все равно тревожно спал ночами, просыпаясь от предчувствий, в которых была она.

Спеца, который изучал данные, чтобы прийти к тем же выводам, к которым пришел и он сам, но лишь на основании знаний о самой Наташе, приказал казнить. Это был компромисс между пусть и не клятвой, но произнесенным словом и потребностью знать, иметь возможность предугадать. Защитить, если придется. Даже вопреки ее воле.

Его чувство к этой женщине больше не было наваждением. Он не терял рассудка, когда думал о ней, не пылал, как влюбленный юноша, стоило услышать ее имя.