Стоило ей спуститься на десять сантиметров ниже…

— Дорогой, тебе не кажется, что у нас есть пара свободных часов? — промурлыкала она ему на ухо. Ее ногти нежно царапали его правое плечо. Если бы они переместились самую малость левее, он бы уже услышал твердый хруст красивых ухоженных ноготков по чешуе.

— Мммм… Не знаю, может быть.

— Я знаю, — она уже дышала ему в ухо, — Мы уже месяц не занимались этим. Ты помнишь? Месяц. Для меня это чертовски большой срок, дорогой.

Возможно, в другой ситуации он почувствовал бы вожделение. Она снова использовала те духи, которые ему нравятся — и не случайно. Но сейчас, слушая ее пьяный шелестящий голос, чувствуя тепло ее дыхания, щекочущее в ухе, Маан ощутил лишь отвращение. Как будто рядом с ним сидело и похотливо обнимало его за плечи существо совершенно другой природы, не относящееся к человеческому роду, настолько далекое от него и чуждое, что стоило огромного труда не вскочить, отстранившись.

«Не она, — вдруг понял Маан, — Я. Это я уже не человек. Все верно».

— Голова кружится, — сказал он через силу, — К вечеру бывает. Знаешь, я…

— Давай же.

Она начала расстегивать на нем рубашку. Первая пуговица поддалась легко, скользнула в ушко. Маан, обмерев, молча наблюдал за тем, как она перешла к следующей. Раз, два, три… На четвертой она замешкалась, видимо пуговица оказалась слишком тугая. Кло попыталась поддеть ее ногтем, тот соскочил и…

— Ай, — она потянула палец с сорванным ногтем в рот, — Джат!..

Он даже не ощутил этого прикосновения. Его новая хитиновая кожа не обладала чувствительностью.

Когда Кло попыталась вновь обнять его, он быстро перехватил ее руку и сказал серьезно, глядя в глаза:

— Не сегодня, Кло. Не сегодня.

Несколько секунд она смотрела на него в немом удивлении, затем презрительно искривила губы, встала и молча вышла из гостиной. Потом он услышал шорох постельного белья в спальне. Кло ложилась спать.

Ему стало трудно ходить. Он и раньше передвигался лишь в пределах дома, большую часть дня проводя в апатичном оцепенении, теперь же его ноги начинали ныть, стоило ему сделать десяток шагов по комнате. Он начал сильно сутулиться, держать спину прямой было сложно, от этого сразу начинал жаловаться позвоночник. Некоторое время он пытался бороться с этим, как смертельно-больной отчаянно борется с признаками своей болезни, пытаясь сделать вид, что не замечает их. Но борьба эта была тщетной и проигранной еще до своего начала. Можно бороться со многим — с врагами, с окружением, с неприятностями, но нельзя бороться с собственным телом, заложником которого является твой разум. Маану пришлось понять это и, в конце концов, смириться. Когда Кло и Бесс не было дома, он передвигался шаркающей стариковской походкой на полусогнутых ногах, ссутулившись и прихрамывая. Если в этом не было необходимости, то и вовсе не менял своего местоположения на протяжении всего дня. Апатия и равнодушие, поселившиеся в нем с приходом Гнили, все набирали силу, и Маан просиживал дни напролет в блаженной отрешенности, впав в подобие глубокой дремы, из которой его вырывал только звук открывающейся двери.