Первым заметил его Улыбчивый. Его безвольно висящая, подобно тряпке, на губах улыбка вдруг окостенела, стала бледной. И глаза, увидевшие выступающего из темноты Маана, вдруг стали двумя гладко обточенными подземной рекой камешками, гладкими и ничего не выражающими.

— Братья… — пролепетал он своим полу-парализованным ртом, — Ой, братья…

Теперь главное было заговорить чтобы хоть отчасти унять их страх. Маан давно продумал свои первые слова, но, открыв рот, обнаружил, что произнести их будет непросто.

«Не беспокойтесь, — хотел было сказать он, — Я не причиню вам вреда. Послушайте меня».

Но слова, так просто и гладко рождавшиеся внутри, выбирались наружу изувеченными, перетертыми его многочисленными зазубренными зубами.

— Не… Не причиню… Не причиню… Меня…

Он слишком давно не говорил вслух. Привычка мыслить новым образом привела к тому, что у него образовался разлад между мозгом и языком, точно оборвался соединяющий их провод.

Люди закричали. Они повскакивали с мест, словно сорванные порывом могучего ветра, но бежать им было некуда — Маан перегородил единственный выход из небольшой пещеры. Страх, овладевший их, был страхом той силы, когда у человека отнимается тело. Слишком большое испытание для их нервов. Старик гримасничал, как парализованный, лицо его было совершенно сумасшедшим. Глядя в его глаза с ужасно расширившимися зрачками, можно было подумать, что его хватил мозговой удар. Улыбчивый, бледный как глина, и такой же мягкий, прижался спиной к стене, выставив перед собой свое жалкое оружие. Он не представлял опасности. Калека упал на пол, но силы оставили его, он дрожал, даже не в силах опереться на свои самодельные костыли. Сероглазая сжалась, обхватив себя за колени. Может, она надеялась, что так явившееся из вечной ночи отвратительное чудовище проглотит ее сразу, не станет пережевывать жуткими, выпирающими из пасти, зубами.

Маан ощутил что-то похожее на укол стыда.

«Окажись я на их месте полгода назад, сам бы наделал в штаны, даже если бы под рукой оказался пистолет, — подумал он, не предпринимая никаких действий чтобы не напугать бродяг еще сильнее, — Да тут и верно легко рехнуться от ужаса».

Он не знал, как выглядит в деталях, но имел достаточно верное представление о своем теле. Такое может вогнать в дрожь даже закаленного инспектора Контроля с многолетним стажем.

— Мир. Я мир. Маан. Не причиню вреда вам, — в его голосе не сохранилось ничего человеческого, даже артикуляция звучала иначе, так, как не могла звучать в человеческой речи, но, как ни странно, при этом он говорил вполне членораздельно и ясно.