Дрифт уже почти ничего не видел, пульс отдавался в ушах все громче, чаще — мозгу требовалась кровь, а Келсьер перекрыл ей доступ.

Бум…

Вот сейчас он потеряет сознание. И тогда старик докончит дело — раздавит ему горло, и он больше никогда не очнется.

Бум… Бум…

ДЕЛО СДЕЛАНО

ДЕЛО СДЕЛАНО

Бум!

Он почувствовал на лице что–то теплое и мокрое. Что это — сосуд в носу лопнул от напряжения?

Нет.

Погоди–ка…

О–о–о…

Кровообращение восстановилось так внезапно, что он опять чуть было не потерял сознание, но, хотя что–то все еще давило на горло, ощущение металлических пальцев пропало. Еще секунда — и вернулось зрение: вначале просто возникло что–то яркое, а потом стали видны полосы света на потолке. И слух начал возвращаться тоже, когда в ушах перестало звенеть от ударов собственного сердца. Он услышал гул голосов, а справа — чьи–то приближающиеся шаги.

Он с трудом повернул голову — шея и челюсть отчаянно протестовали, — и левый глаз различил какой–то силуэт. Пальто и шляпы, разумеется, не было, но знакомый «Крусей- дер‑920» сразу выдавал своего владельца.

— Живой, значит, — сказала Тамара Рурк, склоняясь над ним.

Она сняла шлем скафандра, и Дрифт почувствовал легкое дуновение — это она фыркнула:

— Ты идиот, ты это знаешь?

— Мне уже говорили, — ответил Дрифт.

Вернее, попытался ответить: не успел он и первое слово выговорить, как свело челюсть, и он только жалобно замычал от боли. С опаской провел рукой по лицу и взглянул на свои пальцы. Они были в крови.

— Да вставай ты, плакса, — сказала Рурк без капли жалости.

Дрифт кое–как повернул голову в другую сторону и тут же пожалел об этом: в каких–нибудь трех шагах от него лежало то, что осталось от черепа Николаса Келсьера, и более или менее целое на вид тело. Дрифт оглянулся на Рурк, показал на нее пальцем, а потом сделал жест, как будто стреляет.