— Значит, я больше не имею никакой власти над тем, что тут сейчас творится? Это больше не мой спектакль?

— Ну, не совсем. По крайней мере, не содержание. Может быть…

Видения исчезли.

— Так что же все это значит, Юрий?

Он рассмеялся.

— В этом весь вопрос, правда? Возможно, это связано с тем, что вселенная сама с собой схватилась. Что же касается Космострады — моего личного занятия и головной боли, — то достаточно сказать, что во вселенной, полной тайн, это еще одна тайна. Космострада не существовала, следовательно, ее надо было изобрести. Миллионы разумных рас, на миллиардах миров, а между ними немыслимые расстояния и неумолимые законы физики. Одиночество! Невозможная проблема, которую существа, создавшие Дорогу, решили с помощью науки, которой потребовались миллиарды лет, чтобы развиться. Науки, которая перегнула и сломала все известные законы…

— Юрий, — сказал я, — позволь тебе кое-что сказать. Я по уши сыт метафизикой. Мне совершенно неинтересно. Я хочу знать только одно: что случилось с Дарлой?

— Мне очень жаль, Джейк. Сочувствую твоему горю.

Мне хотелось его ударить.

— А моему гневу ты тоже сочувствуешь?

— Да, конечно… но…

Лицо Юрия стало расплывчатым, потом снова сфокусировалось.

— Не надо, Джейк. Не надо ни грустить, ни гневаться. Ты можешь мне поверить?

— Что? С ней все в порядке?

— Разреши мне употребить выражение, которое, по-моему, родилось в Америке: потом все всплывет.

— Это успокаивает. Я снова спрашиваю тебя: что случилось с Дарлой?

— Это все, что я пока могу сказать. Джейк, пожалуйста, поверь. Пусть у тебя будет немного веры, совсем немного. Если у тебя и есть недостаток, так это то, что ты не можешь ни во что поверить.

Я кивнул.

— Ага. И еще я ковыряю в носу.

— У тебя еще нет никакого почтения ни к чему.