— К тому же, я уверен, что только ИИ может указать, в каком направлении нам двигаться дальше. И да, для меня он важнее, чем работа над объектом, — Леклерк потёр матовую поверхность стола. — Андан ведь тоже живой. У него есть разум. Он тоже чувствует. Он такой же член научной группы, как все мы. Поэтому я полностью перепишу на него систему защиты. Впишу все коды в реестр его возможностей. Я дам ему решить: запускать торпеду или нет. Такой вариант тебя устроит, Аманда?

Ей нечего было ответить. Вместо ответа она лишь смиренно фыркнула, не одобряя, но подчиняясь правилам игры.

— Тогда приступим, — Леклерк дотянулся до девайса, опуская экран к глазам.

Когда полоска экрана закрыла собой мир, а консольное окно загрузки завершилось, разум Павила покинул один мир и перешёл в иной. Туда, где световой спектр всей длинны вытягивался в абстрактную волну, покрывавшую от горизонта до самого высокого представляемого пика над головой в вышине. Вселенную вывернуло на изнанку, оставив лишь бесконечную глубину перспективы, уходящую одновременно куда-то в небытие и одновременно делающее поле зрения чуть ли не двумерным. Павил испытал лёгкое головокружение, чувствуя, что не в силах сразу же совладать с оптической иллюзией, коей здесь было всё. Впереди, куда был обращён его взор, цветовой спектр переходил из красного в розовый и обратно, сливаясь с темнотой глубины в небе, Павил видел двумерные линии, сливающиеся друг с другом и образующие геометрические фигуры. Затем свободно плавающие линии расходились, разрушая геометрическую эстетику, и двигались дальше: каждый по своей собственной, ничем не контролируемой, траектории. Аналогия не заставила себя долго ждать. Она врезалась в разум Павила как молния в одиноко стоящий в открытом поле молниеотвод, оказавшийся в электрическом пробое. Стая чаек, пролетающая над морем, чьи крылья скользят по воздушным потокам, огибая, пикируя, кренясь в разные углы. Такие же безмятежные и свободные, лишённые особого смысла в своём существовании. Порой линии выстраивались в своеобразную стаю, двигаясь друг за другом, а затем, словно пикирующие чайки за едой к морской поверхности, пересекались. Возможно, это и был своеобразный процесс пиршества, и Павил своими глазами наблюдал, как три линии пересеклись, образовывая, пусть и не на долго, треугольник, который исчез из этого геометрического безумия так же быстро, как и проявился на виртуальный свет.

Иногда линии кривились, словно сложная топология, приводящая к безумному желанию высчитать интеграл между кривой и рисуемой в сознании Павила осью икс, интегрировать от a до b, рассчитать площадь графика функций. Если и существовал мир Платона, то он должен был выглядеть как-то так, с оговоркой на человеческой восприятие. Там, где производные и изменяющиеся значения лезут в голову как шизофренические мысли, как самая идиотская обсессия. Словно голодный комар жаркой летней ночью, подлетающий к уху. Павил мог представить для себя, что весь горизонт перед ним, влезающий в поле зрения, является ничем иным, как чистейшим визуализированным для человека интегралом, а не наоборот. Волны, более толстые, чем линии, изгибались, освечиваясь, переливаясь яркими, пестрящими красками, будто списанные из шаблонных произведений киберпанка. Здесь даже имелся свой аналог бесконечно моросящего дождя, не ощутимого физически, но фантомно, как если бы тот проходил сквозь человеческое тело. Как поток нейтрино, взрывающийся у вас на сетчатке глаза, когда вы закрываете глаза, находясь на космических кораблях. Это были вовсе не капли, падающие с неба, а, скорее, поток разного набора математических цифр и обозначений, выводимых на программные строки консоли. Было ли это решением наидавнейшей проблемы остановки? Павил не хотел думать. Он хотел наслаждаться. Наслаждаться миром вокруг себя.