— И да, можешь даже не пытаться, Аманда.

— Почему это?

— Для Андана твой математический анализ и останется математическим анализом. Не более. Может ИИ и состоит из систем императив-неимператив, алгоритм и неалгоритмия, но это не делает его подобием аналогового компьютера. Его нейронные связи не биологические, но и не полностью машинные. А математичка для него — просто аппарат, не более.

Аманда раздражённо опустила руку с мелом. В следующее мгновение мел исчез из её руки. Аманда пролетела сквозь стену вычислений, которую тут же смысл с невидимой доски дождь.

— И куда дальше? — поинтересовался Павил, осматривая изменяющийся фон. Линии пересекли изгибающиеся очертания синусов цвета фуксиии, вырисовывая сложной формы картину, не способную вписаться в рамки адекватного мира, находящегося по ту сторону экрана обруча.

— Есть одно место. Я называю его пик. Что-то, похожее на квинтэссенцию программного разума.

— Что-то типа центрального процессора? — спросила Аманда.

— Что-то типа того. Я никогда там не был. Но всегда хотел.

— Я так понимаю, нам нужно двигаться вверх? — Павил кивнул в небесную темноту над своей головой, в пустом пространстве которой чайки-линии танцевали свои бессмысленные хороводы.

— Здесь нет верха. Разве ты не понял? — усмехнулся Леклерк. — Нет низа, нет лева или права. Только относительно нашего восприятия. Я могу стоять справа от тебя. Аманда слева от меня. Но в конечном итоге, мы всего лишь точки на линеаризации. Как ты представляешь себе спираль?

— Как особый случай логарифма?

— Может и так. Спираль в фазовом пространстве. Всегда двумерная, если смотреть внутрь.

— Но, если перенести её в… я начинаю понимать, — Аманда осмотрелась.

— Что же, двигаемся.

— Значит, прямо? — Павил посмотрел на неявную линию горизонта, словно она не уходила в периферию, а разделяла необъятный прямоугольника на две равные части, поднесённые к глазам Павила. Настолько поле зрения здесь было чуждым для полного осознания данного мира.

— Только прямо.

Чем дальше их тела переносились по математическому пространству, тем более сильно искажалась картинка для Павила. Нет, она не теряла чёткости и не проваливалась в фракталы, полигональные артефакты или сгорающие пиксели монитора, но изменялись пропорции, как если бы угол поля зрения глаза увеличился, и периферия начала бы вытягиваться вперёд, хотя ничего бы в реальности из этого не происходило. В какой-то момент абстракция перестаёт быть абстракцией, становясь явью. Человек может привыкнуть ко всему, ко всему адаптироваться. И Павил начинал привыкать к данному миру, принимая его таким, каким он и являлся — алогичным, непоследовательным, полным парадоксов и хаоса. Прямо как и любой человек. В конце концов, даже создатели разума исксина были людьми. Глубина в тёмной пустоте больше не пугала. Она продолжала нарастать по мере прошедшего времени, затраченного на перемещении вперёд и только вперёд.