– Конечно, – ответила дочь. – В детстве она была милой, но я больше не ребенок, а эта штука больше не работает.
– Конечно, – ответила дочь. – В детстве она была милой, но я больше не ребенок, а эта штука больше не работает.
Игрушка с трудом поднялась на ноги и схватила хозяйку за лодыжку. Старшая женщина мягко отцепила ее и поставила на пол блюдце с молоком и чашечку размером с наперсток. Игрушка попыталась сделать реверанс, как ей полагалось, поскользнулась, упала и захныкала. Мать подняла ее, и старое игрушечное существо принялось зачерпывать молоко наперстком и вливать в свой крошечный беззубый, старый ротик.
Игрушка с трудом поднялась на ноги и схватила хозяйку за лодыжку. Старшая женщина мягко отцепила ее и поставила на пол блюдце с молоком и чашечку размером с наперсток. Игрушка попыталась сделать реверанс, как ей полагалось, поскользнулась, упала и захныкала. Мать подняла ее, и старое игрушечное существо принялось зачерпывать молоко наперстком и вливать в свой крошечный беззубый, старый ротик.
– Помнишь, мама… – сказала молодая женщина и умолкла.
– Помнишь, мама… – сказала молодая женщина и умолкла.
– Помню что, дорогая?
– Помню что, дорогая?
– Ты рассказывала мне про Хелен Америку и мистера Больше-не-седого, когда эта история была новой.
– Ты рассказывала мне про Хелен Америку и мистера Больше-не-седого, когда эта история была новой.
– Может, и рассказывала, дорогая.
– Может, и рассказывала, дорогая.
– Но ты рассказала не все, – обвиняюще произнесла молодая женщина.
– Но ты рассказала не все, – обвиняюще произнесла молодая женщина.
– Конечно, нет. Ты была ребенком.
– Конечно, нет. Ты была ребенком.
– Но это ужасно. Такие безнравственные люди. И что за кошмарную жизнь вели моряки. Не понимаю, как ты могла идеализировать это и считать романтичным.
– Но это ужасно. Такие безнравственные люди. И что за кошмарную жизнь вели моряки. Не понимаю, как ты могла идеализировать это и считать романтичным.
– Но это было романтично, – возразила старшая женщина.
– Но это было романтично, – возразила старшая женщина.