Что касается остальных недолюдей – Моего-милого-Чарли, Крошки-крошки, женщины-змеи, Орсона и всех прочих, – у нас есть записи самого суда. Их никто не судил. Солдаты казнили их на месте, как только стало ясно, что их показания не понадобятся. Как свидетели они могли прожить несколько минут или час; как животные они уже были вне закона.

Теперь мы знаем все это – и по-прежнему не знаем ничего. Умирать легко, пусть мы и стремимся это скрыть. Способ смерти не представляет особого интереса; время смерти – вот проблема для каждого из нас, живет ли он на старомодной четырехсотлетней планете или на радикальной новой, где вернули свободу болезней и несчастных случаев; причина смерти шокирует нас не меньше, чем доатомных людей, которые засевали фермерские угодья ящиками с телами своих умерших. Эти недолюди умерли так, как прежде не умирало ни одно животное. С радостью.

Одна мать протянула своих детей солдату, чтобы тот их убил.

Должно быть, она была крысой по происхождению, потому что детенышей было семеро, и все были очень похожи.

Запись показывает солдата, который готовится стрелять.

Женщина-крыса улыбается ему и поднимает семерых малышей. Они светленькие, в розовых и голубых чепчиках, щечки разрумянились, глазки сияют.

– Положи их на землю, – говорит солдат. – Я убью вас всех. – На записи мы слышим нервную, властную резкость в его голосе. Он добавляет одно слово, будто ему уже кажется, что нужно оправдаться перед этими недолюдьми: – Приказ.

– Не будет иметь значения, если я буду их держать, солдат. Я их мать. Им будет лучше, если они умрут легко рядом со своей матерью. Я люблю тебя, солдат. Я люблю всех людей. Ты мой брат, хоть во мне течет крысиная кровь, а в тебе – человеческая. Давай, убей их, солдат. Я даже не могу навредить тебе. Неужели ты не понимаешь? Я люблю тебя, солдат. У нас один язык, одни надежды, одни страхи и одна смерть. Вот чему нас научила Джоан. Смерть – это не так уж плохо, солдат. Просто иногда она бывает скверной, но ты будешь помнить меня после того, как убьешь нас. Будешь помнить, что я люблю тебя…

Солдат, как мы видим на записи, больше не может этого выносить. Он хватает оружие и сбивает женщину с ног; младенцы падают на землю. Мы видим, как его сапог поднимается и опускается на их головы. Слышим влажные хлопки, с которыми раскалываются маленькие черепа, плач, который резко обрывается. Мы в последний раз видим женщину-крысу. К моменту гибели последнего младенца она снова стоит. Она протягивает ладонь солдату для рукопожатия. Ее лицо покрыто синяками и грязью, по левой щеке сбегает струйка крови. Даже сейчас мы знаем, что она крыса, недочеловек, модифицированное животное, ничто. И даже сейчас, через века, мы чувствуем, что она каким-то образом обогнала нас, что она умирает человеком, исполнившим свое предназначение. Мы знаем, что она победила смерть – в отличие от нас.