Внутри избушка больше всего напоминала коптильню. Нормальной печки или даже простенькой задрипанной буржуйки у писателей не оказалось. Оказался неопрятный очаг в углу и дырка в потолке над ним. Впрочем, судя по серой, давно протухшей золе, очагом не пользовались уже довольно давно, хотя все стены были покрыты бахромой из черной сажи. Но это, видно, еще с прошлых, хороших, времен.

По стенам помещались топчаны. Два полена, две доски, деревянная подушка. Роль одеял выполнял материал, весьма напоминавший холст, из которого были изготовлены картофельные мешки.

С крыши свисал крюк с керосиновой лампой. Керосина в лампе было на полпальца, в нем уныло плавали дохлые мухи и насекомые совсем незнакомой Зимину конфигурации.

Стола не оказалось вовсе. Посередине строеньица прямо из земли торчал дубовый пень. На пне стояла внушительных видов пишмашинка с заправленным листом бумаги. Вокруг, на полу, на топчанах, в щелях в стенах, везде, где только можно, скучала бумага. Бумаги было много, бумага была разноцветная. Белая, зеленая, синяя, красная и даже желтая. Зимин набрал себе еще про запас белых листов, затем сделал вот что. Вытащил из-под крыши огниво – напильник с привязанной к нему железякой, собрал бумагу в центре комнаты, чирканул железкой. Огниво выдало ворох искр, но бумага не загорелась. Тогда Зимин разбил керосиновую лампу и удобрил бумагу настоянным на насекомых горючим.

Снова чиркнул.

Листы вспыхнули, огонь побежал по кругу, по бумаге, воткнутой в стены, по крыше. Избушка наполнилась дымом, дышать стало трудно.

Перед тем как выбраться наружу, Зимин убрал в футляр пишущую машинку и закинул за плечо. В качестве трофея.

Поленов притащил шезлонг и наблюдал за деятельностью Зимина с одобрением. Избушка разгоралась, бревна трещали, крыша плевалась смолой, воздух ревел. Красота.

Показался Тытырин. Тытырин прикрывал нос ладонью и, боязливо озираясь, продвигался к своей избушке.

– Торопись, Тытырин, – крикнул Поленов. – А то вся нетленка прогорит! Все Колупени на комонях [49]!

Хибара быстро превращалась в костер.

– Ай! – завизжал Тытырин и попытался броситься в огонь с целью спасения своих шедевров, но на пороге комнаты передумал и отбежал на безопасное расстояние.

Снегирь чего-то спасать даже не собирался, выглядывал из-за дуба, но выглядывал тоже в меру, без риска. Скандинавский романтик опасался быть поколоченным еще раз.

Избушка горела жизнерадостно, Зимин смотрел, но никакого особого удовлетворения или облегчения почему-то не испытывал. Желание разрушать не пропало. Даже усилилось. Да, разрушать хотелось все больше и больше. Зимин шагнул в сторону рощи, в которой скрывался Снегирь, но Поленов сказал: