А безумная затряслась от смеха, скаля голые десны.

– А, страшно? Бойся, бойся! Сын Монфора! Сын, а не Монфор! И не будешь!..

Разинув рот, Гюи глазел, как она копошится и возится на срубе. Вот забормотала опять себе под нос невнятное, вроде бы запела, а после вдруг заверещала:

– Ай, ай! Сын Монфора! Где похоронить?.. Где могила?..

Принялась сдвигать крышку, которой был накрыт колодец, лихорадочно цепляя пальцами тяжелое дерево. Крышка не поддавалась.

Визжа, старуха спрыгнула и посеменила обратно в галерею к каменным фигурам, но по дороге наткнулась на неподвижно стоящего Гюи. Влетела головой ему прямо в колени.

Он с отвращением увидел, как сквозь редкие свалявшиеся волосы просвечивает серая кожа головы. Отшвырнул старуху от себя.

Она повалилась на грядку и забилась и заверещала – все тоньше и тоньше. Изо рта у нее потекли слюни.

– Замолчи! – крикнул Гюи и выхватил меч.

Старуха заметила оружие. Быстро оборотилась на четвереньки и поскакала на галерею. Там спряталась за спину воющей собаки с четырьмя торчащими из пасти клыками и захныкала.

Растерянный, Гюи так и остался стоять с обнаженным мечом посреди двора.

Во двор заглянул один из гасконцев.

– А, вот вы где, мессен, – молвил он, завидев Гюи. – Как, хорошее здесь место?

– Нет, – ответил Гюи, вкладывая меч в ножны. – Поставим палатки у таможенных складов. Там надежней.

И не оглядываясь вышел вон.

* * *

Вечер наступил ясный и холодный. Симон стоял на берегу, один. Гаронна струилась тихая, почти безмолвная, залитая окровавленным закатным золотом, будто на дне ее таились сокровища Нибелунгов. Впереди, хорошо освещенная, лежала Тулуза. Соборы, дома, башни, недостроенные деревянные укрепления над старицей Гаронны – всё это вылепливалось вечерним солнцем так объемно и густо, что, казалось, – протяни руку и коснешься.

Завороженный, Симон не двигался. В этот час Тулуза открывала взору всю свою красоту, не стыдясь и не насмехаясь. Она будто говорила: «Вот я», утверждая свое присутствие на земле.

И Симон видел ее узкие, полные эха, улицы, щедрые площади, монастыри, богатые кирпичные дома, которые из-за снесенных по его, Симона, приказу башен кажутся обезглавленными. Он видел ее всю.

Она была прекрасна.