— Смотри-смотри! — повторил старик. — Раньше такого…

Трибуны удивленно примолкли.

Шары вели себя странно; один вращался, поднимаясь и опускаясь по туго закрученной спирали; другой подергивался, раскачивая корзину, и было видно, как экипаж судорожно цепляется за пляшущие борта. Третий сплющился, сделавшись почти плоским, четвертый вытянулся в сосульку, пятый вертелся юлой, все быстрее и быстрее, ненормально быстро, и рекламные ленты развивались вокруг, как сиденья цепной карусели…

«Ястреб» продолжал расти. Комментатор молчал; старик оторвал глаза от неба.

Посреди зеленого поля стоял Председатель общества воздухоплавателей, и лицо у него было белое, как тарелка. Перекошенное ужасом лицо.

Старик беспокойно заерзал. Обернулся к внуку — и потому не увидел.

А видеть стоило.

За мгновение до взрыва «Ястреб» вспыхнул, как бумага — и сразу же лопнул, разнося по всему небу черно-красные горящие клочья.

Трибунам понадобилось несколько секунд тишины.

Полной тишины, в которой не нужно и кощунственно гремел оркестр; потом и трубы нестройно смолкли, и, будто бы дождавшись паузы, разорвался огнем другой шар — из далекой заморской страны, зеленый с серебром, и огненные клочья посыпались на головы обомлевших людей.

А потом вмешался и ветер.

Ветер подхватил вопль, вырвавшийся одновременно из всех глоток, завернул его смерчем и подбросил вверх — вместе с оставшимися шарами, потерявшими управление, сверкающими, будто елочные игрушки, и такими же хрупкими; о зеленое поле, хранившее память о недавнем параде, тяжело грянулась обгоревшая корзина с экипажем погибшего «Ястреба», взметнулись комья земли и вырванная с корнем трава — и только тогда люди на скамьях вскочили.

Цепь полицейских, потрясенных, как и прочие свидетели ужаса, цепь всех этих увешанных оружием полицейских продержалась пятнадцать секунд. Люди кинулись прочь, немилосердно давя друг друга.

Старику казалось, что он один смотрит вверх. Только он видит, как шары увлекает вихрем — за полминуты они оказались страшно далеко, над городом, над жилыми кварталами, и последовательно, выдерживая ровные методичные паузы, принялись взрываться, превращаться в клочковатые факелы, падать, падать…

Старик ясно представил свой старенький двор. Младшего внука в синей коляске и свою дочь, привычно развешивающую пеленки на плоской крыше; огонь и смерть, валящиеся с чистого неба…

Больше он ничего не видел.

Сильная боль в сердце и наступившая затем темнота лишили его возможности наблюдать…

Великий Инквизитор Вижны, просматривавший потом списки погибших, пропустил фамилию господина Федула, бывшего в свое время блестящим директором третьего Виженского лицея. Неизвестно, что почувствовал бы Великий Инквизитор при виде этой фамилии в скорбном перечне; он не увидел. Слишком длинные оказались списки.