К середине перегона поезд набрал немыслимую с точки зрения юноши скорость. За окнами тонко пели черные провода — во всяком случае, юноше казалось, что это поют именно они. Тонкими детскими голосами.

А потом стеклянная дверца ни с того ни с сего ударила его по лицу, да так, что на глаза навернулись слезы, а нос моментально наполнился горячей кровью. Поезд затормозил так резко, как никогда не тормозят уважающие себя поезда.

Кто-то упал. На абитуриента навалился здоровенный полицейский, возвращающийся с ночного дежурства, а на полицейского свалилась сухощавая женщина в джинсах. Опрокинулась чья-то сумка, по полу покатились вперемешку яблоки, тюбики помады, коробочки лекарств; ничего этого юноша не видел — весь вагон, казалось, навалился на него, вдавил в стеклянную дверцу, сейчас расплющит в лепешку…

Заплакали, перекрикивая друг друга, дети. Изощренно выругался полицейский, и все мужчины, бывшие в вагоне, отозвались более или менее крепкими ругательствами.

— Метро, так его растак…

— Дрова везет, сволочь?!

— Откуда у него руки растут, у мерзавца?

— На палец наступили, блин! Палец сломали, я это так не оставлю, я ему чего похуже переломаю…

— Тихо, детка, сейчас поедем… Сейчас выйдем, ну его, на автобусе поедем, тихо, тихо…

И тогда абитуриент, все еще не отлипший от стеклянной дверцы, услышал разговор в кабине. Глухим сдавленным голосом говорил машинист, металлическим раздраженным — его многочисленные собеседники из динамика.

— Двадцать седьмой, что у тебя, что у тебя?..

Неразборчивый ответ.

— И на ручном тоже? Не открывается?

— Двадцать девятый…

Отчаянная ругань.

— Двадцать седьмой, слушай меня внимательно…

— На рельсах!.. Ой мама… Мамочка…

— Двадцать седьмой?!

Возбужденные голоса, говорящие разом. Тяжелое дыхание; снова ругань.

— Двадцать седьмой, спокойно. Спокойно, ты меня слышишь?..