х х х

«Избыток пряности вредит блюду, как юноше вредит порой избыток веселости… Кухарка знает, что меня отвращает запах тмина.

Сударыни мои творят поначалу не убийство даже — балаган. Фарс, от которого кровь стынет в жилах; играют ли они, как кошка с мышью, либо черпают силу в страхе напуганных толп? Ибо сударыни мои сильнее с каждым днем, и люд бежит из городов, забиваясь в леса и ущелья, дичая…

…А кто вам сказал, что мироздание, каким мы его мыслим, останется неизменным навеки?..

Эдак мне никогда не избыть обвинений в крамоле…

Сударыни мои ведьмы не желают преображать мироздание; так волк, живущий в одном загоне с курами, не желает менять окружающую его сущность, он просто питает себя необходимой ему пищей…

Тягостная тень висит над моей душей. Я не знаю, что будет завтра…»

х х х

Вечером началось столпотворение на вокзалах.

Говорили, что некая прорицательница, вот уже полвека безвылазно живущая в сыром подвале на окраине Вижны, с определенностью заявила о надвигающемся «веке ведьм» — что для простого обывателя равнозначно концу света. Говорили, что высшие государственные чины знали об этом давно и подготовили для себя отступление — говорили, что у самого Великого Инквизитора в любовницах ведьма-матка…

Дикторам, увещевавшим с экранов, не верили. Может быть, потому, что на дне их профессионально доброжелательных глаз жила паника; все новости, даже из самых дальних стран, были удивительно похожи на хронику виженского вокзала.

За третьеклассный билет на поезд платили по цене золота. Не перронах ревели увозимые за город дети — почти все они ощутили в эти дни неясный страх, и многие, в том числе воспитанные школьники, просыпались по ночам с криком, на мокрой простынке; по дорогам тянулись вереницы машин и автобусов, летняя Вижна пустела на глазах.