— Мамочка… спаси, помилуй… Ой не надо, нет…

Абитуриент слышал переговоры — единственный из пассажиров; провинциал, пятый раз в жизни попавший в метро, он стоял, прижавшись ухом к стеклянной двери, и губы его сами собой ползли к ушам. Вряд ли со стороны это было похоже на улыбку.

Пассажиры начали задыхаться. Поезд стоял, притока воздуха не было, кто-то пытался открыть окна, кто-то обмахивался ладонью, кто-то испуганно уговаривал ребенка; полицейский наконец отодвинул абитуриента от двери и сильно постучал кулаком о железный косяк:

— Да в чем дело, заснул он там? Лень открыть рот, людям сказать, в чем дело?..

Будто отвечая на его раздражение, в динамиках послышался шелест. И сдавленный голос, совсем не похожий на ласковый тенор диктора, объявляющего остановки — сдавленный невнятный голос пробормотал обеспокоенным людям:

— Граждане пассажиры, управление метрополитена приносит извинения за неудобства, возникшие… будут устранены. Минуту терпения… терпе…

И в этот самый момент абитуриент, привалившийся к стене, и полицейский, бессильно сжимающий дубинку, и сухощавая женщина, сидящая на полу, и еще одна, тщетно пытающаяся собрать раскатившиеся из сумки вещи, и еще одна, с плачущим ребенком на коленях, и много десятков пойманных в ловушку мужчин и женщин услышали сперва тихий, а потом все более наглеющий смех.

Так смеются, не разжимая губ. Не откровенный хохот — торжествующий, издевательский, исполненный наслаждения звук, от которого все содержимое поезда — от щенка, перевозимого за пазухой толстого веснушчатого мальчишки, до самого машиниста, носящего гордое звание «двадцать девятый» — все эти люди и звери, включая юного абитуриента, впали в панику, граничащую с помешательством.

Этот тоннель еще не помнил таких звуков. Такого отчаянного крика. Такого звона разбиваемого стекла; самые сильные, наделенные непомерным инстинктом самосохранения, успели выдавить окна, оттеснить женщин и детей и выскочить из замкнутого пространства вагонов — чтобы тут же угодить под колеса, потому что поезд пришел в движение.

Смех не стихал. Он вырывался из всех динамиков, и там, снаружи, от этого смеха цепенели стоящие на эскалаторах люди, и сами эскалаторы под их ногами цепенели тоже; женщины в форменной одежде и полицейские с рациями метались, не зная, кого звать на помощь; толпы, ожидавшие поездов на станциях, сбивались в стадо, стремясь как можно дальше отойти от края перрона — потому что все поезда, оказавшиеся на то время в тоннелях, завели жуткий неудержимый хоровод.

Абитуриент, забившийся в угол — а только в темном углу можно было спастись от десятков тяжелых ног — видел, как пролетают мимо станции. Белая вспышка, перемена тона в песне проводов — и снова крик, и снова грохот, и полная темнота, потому что свет в вагоне давно погас… И вцепившиеся друг в друга люди. И резкий, острый запах чьих-то испражнений; и смех, проникающий даже в зажатые ладонями уши. Смех, вселяющий покорность. Чувство обреченности. Все…