К тому же, когда он оглядывался назад на все, что с ним происходило, ему было с каждым днем труднее закрывать глаза на все те многочисленные предсказания бедствий, которые делали ему Свор, Талнап Зелифор и многие, многие другие незадолго до того, как Корсибар присвоил корону. А ведь было еще и видение, созданное магом его матери Галбифондом, в котором ему отчетливо было показано и сражение у озера Мавестой, и его бегство в Валмамбру. Все то, над чем он насмехался, чего не желал ни видеть, ни слышать, проложило ему путь к нынешнему жалкому положению.

Под руководством Гоминика Халвора ему удалось самому получить кое-какие туманные прогнозы своего будущего. Он снова заглядывал в чашу, подобную той, какую ему показывал Галбифонд (правда, у того она напоминала простую кухонную миску), и хотя картины, которые он разглядел, были куда менее отчетливыми, чем то, давнее видение, он все же уловил в них намек на то, что в конце концов покинет Триггойн и возобновит борьбу за трон, что предстоят новые и новые большие сражения, в которых погибнет едва ли не больше народу, чем до сих пор. А завершиться все должно было каким-то грандиозным финалом, сути которого Престимион так и не смог постичь; он был исполнен тьмой и пустотой, за которыми ничего нельзя было разглядеть; он мог, казалось, являться даже концом света.

— Что это такое? — спросил он у Гоминика Халвора, рассматривая свое последнее апокалиптическое видение. — Как следует понимать то, что я здесь вижу?

Но старый волшебник заглянул в чашу не более чем на полсекунды.

— Любезный граф Поливанд, иногда то, что кажется необъяснимым, оказывается на самом деле просто бессмысленным, — сказал он совершенно безразличным тоном. — К тому же далеко не все, что новичку удается вызвать, имеет значение. Я посоветовал бы вам выкинуть это из головы.

Что Престимион и попытался делать. Но все же то мятущееся в пустоте небытие, которое он разглядел в чаше, так и осталось в нем. Его волновало и расстраивало то, что он уже собственноручно начинал творить мелкое колдовство, ну а то, что в результате он увидел нечто такое, чего ни он сам, ни Гоминик Халвор не смогли объяснить, расстраивало его еще сильнее. Он все время ощущал в себе странное лихорадочное возбуждение. Порой ему даже казалось, что он вот-вот лишится разума. Одной дождливой ночью, сидя далеко за полночь за кружкой простого вина, Престимион пожаловался Септаху Мелайну, который единственный разделял теперь его скептицизм:

— Я строил всю жизнь, опираясь на доводы здравого смысла, а теперь мне кажется, что вся моя вера в факты, причины и следствия находится под угрозой.