— А как быть с Сааведрой?

— Разве это важно?

— Для меня? А для тебя?

— Для меня? Вы ждете, что я паду ниц и зарыдаю от горя и бессилия?

Грихальва сверкнул крепкими зубами. “Лучше моих”, — раздраженно подумал Алехандро.

Сарио не дал герцогу ответить.

— Ваша светлость, вы можете отказаться. “Отказаться? Что за чушь?"

— И нанести оскорбление Пракансе? Бросить в сточную канаву все, чего добился отец? И даже развязать войну, о которой так мечтают мои конселос? Тогда почему, спрашивается, я сразу не внял их безрассудным призывам? Мердитто! Грихальва, ты ничего не понимаешь.

Грихальва изящно пожал плечами.

— В таком случае женитесь, ваша светлость. Алехандро поерзал в кресле — его могучее телосложение не располагало к элегантным жестам. Откинул со лба сохнущие пряди.

— Эн верро, я не против брака… Я даже ничего не имею против дочки пракансийского короля, хотя ни разу с ней не встречался… Даже не видел.

— Ваша светлость, они послали портрет. Скоро он прибудет, и, вполне возможно, вы придете к выводу, что беспокоились совершенно напрасно.

— Это почему же? — Алехандро было не до вежливости, он терял терпение. — Даже если она красотка, с какой стати я должен прыгать от радости? Ведь она за меня выйдет не по любви, а только из политических соображений.

— Ваша светлость, я, как художник, имею некоторое представление о том, какие чувства способен вызвать портрет. Красивое личико на полотне избавит вас от многих тревог.

— Грихальва! Номмо Матра, мне предстоит жить с этой женщиной, а не только пялиться на ее портрет!

— Не только? А почему? Алехандро насторожился.

— Что ты имеешь в виду?

— Всего лишь то, что многие мужья навещают жен не слишком часто и только ради продолжения рода.

Алехандро об этом знал. Он хорошо помнил, как мать, готовясь к торжеству наречения его малютки-сестры, с горечью и злостью говорила фрейлинам о Гитанне Серрано.

Воспоминания заставили его поежиться.