Сарио стиснул зубы.

«Почему никто не хочет, чтобы я был самим собой? Почему никто не признает, что я стал тем, кем всегда хотел быть?»

Не герцогом. Не Вьехо Фрато. Даже не Премио Фрато. Всего лишь художником. Верховным иллюстратором, способным добиться, чтобы весь мир признал его Дар.

Но есть и другой способ попрать смерть. Да, задуманное исполнится — его шедевры будут жить в веках. Но ведь и бессмертие тела — в его власти.

Дрожь со стиснутых челюстей перешла на шею и плечи.

«Моронно, безропотные овцы… Молятся Матери, благодарят за щедрость и благословение, а того не ведают, что она давным-давно повернулась к ним священным задом. Тело умирает в пятьдесят, а талант в сорок — это, по-вашему, щедрость?»

Его таланту, его честолюбивой натуре этого мало. В нем еще слишком ярок огонь, слишком велик неизбывный Дар. Впереди всего двадцать лет творческой жизни — это ничто, за такой срок Сарио не создаст и сотой доли того, на что способен. Ему нужно время.

Ему нужна молодость.

В сиянии свечи расплывались изукрашенные страницы. Взор его был недвижим. Блеск позолоты сливался с Луса до'Орро — золотым светом воображения.

— Пускай они мрут, — молвил Сарио. — Пускай к сорока превращаются в калек, а к пятидесяти — в покойников. Я буду смотреть на них и смеяться.

Он будет. Он может. Пусть в Кита'абе не хватает многих страниц, он все равно даст ответы на все вопросы, без утайки скажет, чей срок наконец-то пришел. Сарио был словно приворожен трепещущим огоньком; свет и тьма сплавлялись, пока не осталось ничего различимого, кроме позолоты на древнем пергаменте. Длинный красивый палец все еще вел по чернильному следу пера, исчезнувшего два столетия назад.

— Теперь я знаю достаточно. Это должно случиться — и Это случится.

Случится то, о чем он мечтал с детства, о чем молился Матери, что много раз обещал Сааведре и даже один раз Раймону. Улыбка превратилась в оскал; раздался смех. Впервые в жизни Сарио подумал, что Верро Грихальва, пожалуй, и в самом деле герой. И мысленно поблагодарил покойника за ответы на вопросы, до которых Сарио додумался только сегодня.

Он задул свечу. В последний раз слабо блеснула позолота. Золото. Власть.

"Это должно случиться — и это случится”.

* * *

Он одиноко бродил по городским улицам. Не сторонился теней и сумрачных переулков, откуда в любой момент мог выскочить лиходей с ножом.

"Пусть выскакивает, пусть нападает. Мне все равно”.

Раймон был ко всему безучастен, и потому никто не выскакивал из темноты, никто не нападал. Звучали крадущиеся шаги, приближались, удалялись. Беззащитного художника не трогали, позволяли бродить по грязным улицам в поисках смерти.