— При таком варианте я получаю Сааведру, — согласился Алехандро. — А что получаешь ты?

— Ничего, — ответил Грихальва. — До'нада, ничего, кроме утешительной мысли, что моя семья будет жить спокойно.

— И тебе этого достаточно? Грихальва негромко рассмеялся.

— Я стал Верховным иллюстратором. Ни о чем другом я отродясь не мечтал… Но долг перед семьей… — Он на миг приумолк. — И, конечно, перед герцогом. Несчастный Верро и все Верховные иллюстраторы из рода Грихальва верой и правдой служили герцогам Тайра-Вирте.

Алехандро поразмыслил над этими словами. Очень ясно представил, что скажет советникам и как они отреагируют. И в нем проснулся азарт.

— Подожмут хвосты. — Он ухмыльнулся. — Эйха, еще как подожмут.

— И, надеюсь, поймут, кто в доме хозяин. — Грихальва поцеловал кончики пальцев, прижал их к груди. — Вы — не ваш отец, да благословит Матра его имя. И пора им это признать.

Алехандро встал.

— Решено! — Он рассмеялся; мир вокруг снова был светлым, красочным, многообещающим. — Берись за кисть, Верховный иллюстратор. Оформи мой указ. Увековечь на полотне. Я сейчас уезжаю в Каса-Варру, а когда вернусь, все придворные, и даже Серрано, узнают, что я намерен предложить Сааведре Грихальве Марриа до'Фантоме.

Лицо Сарио Грихальвы приобрело странное выражение.

— Это гораздо больше, чем было у Гитанны Серрано, — задумчиво сказал он.

— И у Премиа Санкты? — Алехандро рассмеялся. — Мы с тобой пускаемся в дальнее плавание, Грихальва. Нас ждут бури и рифы. — Он придвинул стул к столу. — Мне пора. Сделай, как я сказал, и моя поддержка тебе обеспечена. Всегда и во всем. До конца твоих дней.

— Двадцать лет? Или двадцать пять? — Невесело улыбаясь, Грихальва повел плечом. — Эйха, разве это важно? Даже за такой короткий срок можно сделать немало.

— Начинай безотлагательно, — велел Алехандро. Командовать было легко — помогала уверенность в своей правоте. Он твердым шагом вышел из комнаты.

* * *

Граццо Матра, коридоры-были безлюдны. В такие прекрасные дни, как этот, семья большей частью выбиралась на свежий воздух; одни расставляли мольберты и этюдники среди колонн внутреннего двора, другие с альбомами для эскизов отправлялись в сады. Детей уводили за городскую окраину, учили тонкостям пейзажистики; когда-то Раймон и сам бывал на таких уроках — и эсту-до, и муалимом.

Внешнее кольцо коридоров изобиловало высокими стрельчатыми окнами и днем освещалось прекрасно, а здесь, в недрах Палассо Грихальва, разросшегося вопреки хирению рода, господствовали сумрак и тени.

И такой же сумрак, такие же тени царили в душе Раймона. Злость угасла, горечь осела, боль притупилась. Что сделано, то сделано. Что сказано, то сказано.