Мир начал таять, как свечной воск. Каким-то образом Хорнрак заставил Фальтора подняться на ноги. Не говоря ни слова, они спустились с холма.

Снег кружил. Корни цеплялись за ноги. Посеманли подгонял своих подопечных, посвистывая и фыркая.

— Понимайте меня буквально, тупицы, — десять тысяч ночей соединились в одну! Я лежу там, слушая, как ветры собираются в местах безводных, местах всеми покинутых. Теперь мы все, и мы, и они мечемся, как угорелые крысы на ступенях Шедуэльского пирса! Уф! Белая луна заставляет нас, так сказать, спуститься на ступеньку ниже… Но это еще не все. Ох, не знаю, что вы обо мне думаете… — проговорил он подозрительно… и затем, закатив глаза под щитком своей отвратительной маски, завопил:

— Фелнек! Фендле! ФЕНЛЕН!

Его странный бесполый голос разносился по склону, как тревожная сирена, а процессия насекомых невозмутимо шла дальше и дальше — на юг, на юг, на юг…

Новый порыв слепого восточного ветра пронесся под пасмурным небом, похожим на свод пещеры, и накрыл непроглядным мраком деревню. Улицы заметало ледяной крупой. Этот лед — грязный, с примесями химикалей, — принесло из Сердца Пустоши. Мертвые насекомые скрипели на каждом углу, и вьюга передвигала их, точно играла сама с собой в шахматы. Глаза насекомых напоминали щербатые каменные шарики. Над ними в смерчиках крутились обломки хитина, усиков и слюдяных крыльев — так ветреной ночью крутится мусор над крышами Низкого Города, треща сотнями погремушек в дымоходах у подножия Альвиса.

Хорнрак оперся на руку Фальтора. Ледяные крупинки назойливо лезли в глаза, ветер срывал слова с губ, выдувал мысли из головы и уносил прочь. Точно пара подвыпивших гуляк, они брели вниз по главной улице, освещенные тусклым заревом брони Рожденного заново. Остальное тонуло в темноте и стало почти неузнаваемым. Когда они проходили мимо, мертвецы с пустыми лицами наклонялись вперед, словно собираясь шепнуть что-то доверительное, и падали ничком. Руки и ноги у них отрывались, точно у прогнивших пугал, и валялись на обочинах дорог и под заборами.

Целлар-птицетворец ждал посреди деревни. Ветер хлестал по воде в поилках и хлопал входными дверьми, влетая в комнаты, населенные теперь только мышами и задохнувшимися детьми. Рядом стоял Гробец-карлик. После фиаско в лабиринте они сумели найти трех лошадей и пони, которые сейчас стояли на улице и при каждом порыве ветра начинали нетерпеливо бродить с места на место. Карлик заново навьючивал на них уцелевшую поклажу, словно готовился к дальнему путешествию вглубь этого обезумевшего мира. Его возня создавала в метущемся мраке островок, где все было как-то по-человечески, а сумасшедшая, с головы до пят закутанная в толстую белесую хламиду и похожая на привидение, бродила на границе этого островка — тупо и бесцельно, точно животное.