Эльстат Фальтор идет следом, поддерживая женщину, которая пророчествует не умолкая. Кажется, что сияние — без сомнения, исходящее от его тяжелых шипастых лат, похожих на рачий панцирь — наполняет тела обоих. Кажется, что оно на самом деле бесцветно и окрашивается багровым и синим, проходя сквозь их одежду. Это напоминает старинную картину… но какую?

Чуждое дыхание Города, его сомнительная связь с «реальностью» дают новую пищу их безумию.

— На заре своей юности, — поет женщина, — я внесла свою скромную лепту, Блэкпулу и Чикаго не стать пустотой, их колоннады хранят звуки ушедших оркестров…

Они останавливаются, чтобы посмотреть друг на друга со смесью восхищения и ужаса. Неровно подрезанные волосы, тончащие острыми сосульками, и длинные беспокойные руки делают их похожими на детей, которые договаривались о чем-то по большому секрету — и тут их застали.

…Мы знаем: единственное, на что они надеялись — это на возможность обрести власть над временем. У них было несколько знакомых образов, которые сами по себе являлись лишь символами, а не подлинными воспоминаниями о действиях, обычных для Послеполуденных культур. Они верили, что простой перестановкой этих образов они смогут получить некое заклинание, и оно освободит их из-под власти Заката. Так Мэм Эттейла тасовала свои карты…

Они не торопились. Хорнрак устало сидел в грязи и ждал.

— Все, хватит! — сказал он резко. Он относился к своим подопечным с грубой снисходительностью и лишь время от времени старался помешать их странным соитиям, вид которых вгонял его в краску. Женщина получала несколько ударов мечом плашмя — это был единственный способ отогнать ее от Фальтора, не угодив при этом под клинок Рожденного заново.

— Все, хватит! — передразнили они. — Все, хватит!

Он не знал, чего ради пришел сюда, чего ради привел их к этой ране на теле Земли. Когда-то давно, ранним утром, его, Галена Хорнрака, вытащили из комнаты на рю Сепиль. Цель, во имя которой это было сделано, оказалась пустышкой. Теперь его поддерживали лишь негодование и размышления о пережитом предательстве. Правда, ни тому, ни другому не дано было пережить путешествия через Сердце Пустоши… Хорнрак передернул плечами. Кто он такой? Никто и ничто, как те колючие водоросли, в честь которых получил фамилию кто-то из его предков. Над головой у него вяло покачивался мерзкий призрак Бенедикта Посеманли — его единственная надежда.

Иногда про человека говорят: «сломался». Нечто подобное случилось на рассвете с авиатором. Он ни с того ни с сего превращался в сероватую массу, похожую на кислое молоко, и терял дар речи. Потом неторопливо собирал себя, трагически рыгал и делал Хорнраку знак двигаться в сторону Города.